Елеонская е н сказка заговор и колдовство в россии

Елеонская е н сказка заговор и колдовство в россии

Дорога Домой — славяне|традиция|язычество запись закреплена

Книги по колдовству и заговорам .часть 2.

1) Елеонская Е.Н. «Сказка, заговор и колдовство в России»,
Сб. трудов / Вступ. ст. и сост. Л.Н.Виноградовой; подготовка текста и коммент. Л.Н.Виноградовой, Н.А.Пшеницыной. – М.: Издательство «Индрик», 1994. – 272 с. (Традиционная духовная культура славян / Из истории изучения.)

В сборнике впервые собраны все основные труды замечательного, но незаслуженно забытого фольклориста и этнографа начала XX века Е.Н.Елеонской (1873–1951). Человек разносторонних интересов, Е.Н.Елеонская занималась изучением фольклорных жанров, народной магии и колдовства, хорошо владела знаниями в области древнерусской литературы, полународной книжной традиции, религиозного фольклора. В сборник включены ее труды, посвященные русской сказке, заговорам, народным обрядам. Приблизительно третья часть всех материалов издается впервые. Публикуемые работы, несомненно, привлекут большой интерес не только специалистов, но и самого широкого круга читателей.

— Л. Н. Виноградова. Путь в науке от «серебряного века» фольклористики до эпохи «великих преобразований»

I. Архаические верования в русской сказке
— Отголоски древних верований в сказке
— О пережитках первобытной культуры в сказках
— Представление «того света» в сказочной традиции
— Сказка о Василисе Прекрасной и группа однородных с нею сказок
— Сказка о Бове-королевиче и ее книжные истоки
— Заговорная формула в сказке
— Роль загадок в сказке
— Влияние местности на сказку

II. Заговор, магия и колдовство
— К изучению заговора и колдовства в России: Введение; Заговор и колдовство на Руси в XVII и XVIII столетии; Сборник заговоров XVII века; Заговоры на оружие; Указатель имен собственных
— Сельскохозяйственная магия: Обереги скота у восточных славян при первом весеннем выгоне в поле; Вредоносные заговоры и обереги от злого человека; Узлы и нити в русской народной колдовской практике
Крещение и похороны кукушки в Тульской и Калужской губерниях
Гаданье под Новый Год в Козельском уезде

III. Из рукописных материалов Е. Н. Елеонской
— Записи обычаев и обрядов Московской губ. Можайского у.
— Сказ о табаке
— Детская игрушка народов Севера

— Приложения
— Комментарии
— Указатель литературы
— Список сокращений

2) Антонович В.Б. «Колдовство: Документы, процесы, исследования», Петербург», 1877. — 139 стр.

П. Чубинский про исследование : «Нижеследущее исследование профессора В. Б. Антоновича и приложеные к нему акты, извлеченные из книг городских и магистратских судов Юго-Западнаго края (територия современной Украины), дают обильный материал для характеристики поверий и суеверий населения здешнего края. Вообще, упомянутые процесы могут служить богатым материалом для характеристики народных верований, предлагая, в тоже время, материал историко-юридический, так как они выражают отношение суда к процесам о колдовстве, а также характеризируют судопроизводство, в особенности судебные доказательства.»

В исследовании опубликовано 70 документов, которые имеют отношение к случаям колдовства и судебных разбирательств связанных с этими случаями.

3) Елеонская Е.Н. «К изучению заговора и колдовства в России», СПб.: Изданіе Коммиссіи по Народной Словесности при Этнографическомъ Отд?л?, Типографія Шамординской Пустыни, 1917. — 101 с.

Предлагаемая вниманію читателей работа является попыткою привести въ изв?стность н?которую часть матеріала по заговору и колдовству, относящагося къ XVII в?ку.

Большее вниманіе въ нижесл?дующей работ? отдается заговору, какъ литературному произведенію, и колдовской обрядъ привлекается лишь, какъ исходная точка многихъ заговорныхъ формулъ. Психологическія же основы колдовства и заговора не разсматриваются.

Историческія показанія свид?тельствуютъ о томъ, что съ одной стороны за заговоромъ признавали спасительную силу, избавляющую отъ бол?зни, неудачи и б?ды, и приб?гали къ нему въ различныхъ жизненныхъ случаяхъ; съ другой стороны заговоръ считали опаснымъ, „еретическимъ орудіемъ, такъ какъ онъ могъ погубить челов?ка, и потому настаивали на уничтоженіи его въ лиц? его знающихъ.

4) Агапкина Т.А. «Восточнославянские лечебные заговоры в сравнительном освещении. Сюжетика и образ мира», М.: «Индрик», 2010. (Серия «Традиционная духовная культура славян. Современные исследования».) – 824 с.

Монография посвящена популярному, особенно в последние годы, но до сих пор такому малоизученному фрагменту фольклорной культуры восточных славян, как заговор. В книге восточнославянские лечебные заговоры рассматриваются в их сюжетном разнообразии, диалектном варьировании и культурных связях с инославянскими заговорами и рукописной традицией.

Первая часть работы посвящена сюжетике заговоров, в том числе заговорам от отдельных болезней (детская бессонница, кровотечение и раны, кожные и глазные болезни, вывих, лихорадка, зубная боль и нек. др.). Во второй части речь идет о том, какими видятся и как выстраиваются в магическом фольклоре важнейшие образы картины
ми­ра восточнославянских заговоров – пространство, время и человек.

5) Арциховская К. «О колдовстве, порче и кликушестве», Народное образование, 1905. 25 с
Дореволюционная работа по народной медицине в старой орфографии. В работе отражены народные представления о болезни и способах ее лечения. Работа будет полезна фольклористам, диалектологам и этнолингвистам.

6)Знахарка В.А. Куроптева и ее знание.

7)Агапкина Т.А., Левкиевская Е.Е., Топорков А.Л. (сост.). «Полесские заговоры (в записях 1970-1990 гг.)», М.: «Индрик», 2003. – 752 с. (Традиционная духовная культура славян. Публикация текстов.)

В сборнике впервые публикуется около 1100 заговоров из Полесского архива Института славяноведения РАН. Эти заговоры до последнего времени активно бытовали в Полесье – одном из архаичных славянских регионов русско-украинско-белорусского пограничья.
В обширных комментариях публикуемые материалы рассматриваются в контексте восточнославянской заговорной традиции: указывается географическое распространение основных типов, сюжетов и мотивов полесских заговоров, обобщенных в форме указателя мотивов и сюжетов, приводятся их варианты, имеющиеся в опубликованных источниках; разъсняются мифонимы, «темные» места заговоров, их ритуальный контекст; даются отсылки к специальным исследованиям того или иного мотива в отечественной и зарубежной славистике.

8) Агапкина Т.А., Топорков А.Л. (сост.) «Восточнославянские заговоры», Аннотированный библиографический указатель. – М.: Пробел-2000, 2011. – 172 с.

Предлагаемый аннотированный библиографический указатель охватывает материалы на русском, украинском и белорусском языках, опубликованные в период с 1830-х гг. по 2010 г. Всего в указателе учтено около 340 русских источников, немногим более 100 украинских и чуть более 40 белорусских. В указатель включены сведения о публикациях заговоров в виде специальных сборников, посвященных магическому фольклору, коллекций заговоров в изданиях регионального и локального фольклора, в газетной и журнальной периодике, в следственных делах о колдовстве, в старинных лечебниках и рукописных сборниках смешанного состава. При этом заговоры представлены, во-первых, в виде текстов, записанных фольклористами или любителями народной словесности от исполнителей магического фольклора, и, во-вторых, в виде текстов, скопированных из рукописей различного происхождения. Таким образом, указатель ориентирован как на письменную фольклорную традицию, так и на традицию низовой рукописной словесности XVII – XIX вв. Указатель делится на три части, посвященные соответственно русским, украинским и белорусским заговорам. В каждой части публикации расположены по хронологическому принципу. В указатель включались только научные публикации заговоров, то есть такие, которые содержат указания на источник публикуемых текстов (устный или рукописный) и могут быть признаны аутентичными.

9) Агапкина Т.А., Топорков А.Л. «К реконструкции праславянских заговоров», Статья из сборника, Фольклор и этнография: Проблемы реконструкции фактов традиционной культуры. Л.: Наука, 1990. — С. 68-75.

В статье рассматривается подробный анализ праславянских заговоров. Их история ведётся с незапамятных времён. Некоторые имеют датировку X, другие XI, третьи XII веками. Есть и такие заговоры, которые исчисляются давностью, уходящей своими корнями и намного раньше. Заговоры — свидетельства развития духовности людей, связывающей человека самым теснейшим образом с природой. От этой природы человек черпает силу, вдохновения, совершает обряды очищения и освобождения. Кстати сказать, главной целью заговоров является именно как душевное. так и физическое излечение людей от разного рода недугов. Заговоры — это наследие нашей культуры и культуры наших народов.

Елеонская Е.Н. Заговорная формула в сказке

Внешняя форма чудесной сказки, отличаясь определенными установившимися чертами, отражает в своем содержании не менее определенное застывшее мировоззрение. Это основное миропонимание так же, как и внешний план сказки, остается ненарушимым, несмотря на то что действительная жизнь вносит в пересказываемую сказку и новые взгляды, и новые черты быта. Рассмотрим одну из черт своеобразного мировоззрения, запечатленного сказкой, она интересна и значительна потому, что не только повлияла на состав содержания сказки, но и способствовала выработке ее внешней формы (ее плану). Я говорю об отличительном элементе чудесной сказки — о безусловном признании ею таинственной, чудодейственной силы. Вера в такую силу и в действительной жизни присуща в значительной мере человеческой психике, в сказке же она проявляется, можно сказать, безфанично. Эта сила, по воззрению сказки, разлита повсюду и проникает природу в широком смысле этого слова; она служит главным двигателем той жизни, о которой повествует сказка, и причиною того, что обычные законы природы нарушаются, изменяется логический ход событий, а время и пространство теряют значение. Носителями таинственной могущественной силы сказка изображает людей, животных, силы природы (ветер) и сверхъестественные существа (Бабу-Ягу, ведьму). Кроме того, сказка упоминает и хранителей этой силы, главным образом неодушевленные предметы, зачастую вещи домашнего обихода: гребень, скатерть, полотенце, веретено, сумку, клубок, кольцо. Разница между носителями и хранителями волшебной силы, судя по сказкам, та, что предметы одушевленные по своей воле располагают своим даром, передают его посредством обучения другому лицу и указывают, как им пользоваться; неодушевленные же предметы, храня в себе свои волшебные качества, обнаруживают их лишь при известном на них воздействии. Несмотря на то что сказка как бы устанавливает определенный круг существ и предметов, отмеченных пребыванием в них волшебного могущества, оказывается весьма затруднительным отчетливо представить себе в пределах сказки инвентарь магических предметов или категорию лиц, владеющих сверхъестественной силой. Чаще других выдвигаются сказкою старые люди и девушки как обладатели чудесного знания, умеющие извлекать чудодейственную силу из самых разнообразных предметов определенными средствами. Средства зги незамысловаты: это — дуновение, прикосновение, удар, свист, крик, слово. Наиболее действительными изображаются сказкою слово и удар. Каковы же слова и словосочетания, признанные сказкою магическими? Первые немногочисленны, вторые просты. Присловье, играющее роль ключа к чудесному, заключает в себе кратко, но ясно формулированное желание (желание получить нечто, избавиться отчего-либо, преодолеть враждебное влияние, уничтожить зловредное существо и т. п.), произносимое с целью изменить существующий порядок вещей, а главное, с убеждением в возможности этого. Вследствие таких психологических основ присловье, выражающее желание, становится не простою речью, а речью заговорною. Таким образом, заговор, как результат веры в слово и внутреннего усилия человека вызвать в действительности то, о чем думает и чего желает, естественно нашел себе широкое применение в сказке, где желание и исполнение, мечта и действительность идут рядом и беспрепятственно переходят одно в другое. Обратимся теперь к рассмотрению заговора в сказке. Несмотря на свою краткость, заговорные формулы, встречающиеся в чудесной сказке, по своему значению могут быть разделены на несколько видов.

1-я группа. К ней могут быть отнесены те формулы, которые заключают в себе приказание, соединенное с обращением к предмету одушевленному или неодушевленному, с целью заставить его произвести действие (отсюда в большинстве случаев употребление повелительного наклонения со звательным падежом): «Лети, мое яблочко, через дерево, а мать сыра земля расступися» [Афанасьев 1897, 2, № 167, с. 225]; «Избушка… обратись к лесу задом, ко мне передом» [Эрленвейн 1863, № 6, 9]; «Ох, дом, ты дом, стань, пиривяркись, ко мне дверями отворись» [Добровольский 1891, с. 503]; «За мною расти белая береза, а предо мною красная девица» [Записки РГО 1906, с. 51]; «Ковер-самолет, попадай через 10 земель в 11-е царство» [Эрленвейн 1863, № 1, 30]; «Полети птичкой подкраиивничкой от ныне до веку» [там же, № 2]; «Рубайсь, дерево, возись, дерево, и кладись, дерево!» [Рудченко 1869, № 45]; «Двое — из сумы» [Афанасьев 1897, 1, № 109]; «Остойся, избушка, к лесу глазами, ко мне воротами» [Ончуков 1909, № 8]; «Эх, сивчик-бурчик, вечный кавурчик, стань перадо мной, як лист перад травой!» [Романов 1887, № 186].

2-я группа. В нее входят такие заговорные формулы, в которых приказание связано или с указанием цели его, или с упоминанием источника, откуда идет это приказание, или, наконец, с намеком на прежнее состояние, которое хотят изменить или восстановить: «Стань чаща от земли до неба, чтобы конному проезда, пешому проходу и птице пролета не было!» [Афанасьев 1897, 1, Jsfc 104]; «Протеки река огненна от востока и до западу, до синяго моря, штобы все войско царя страшного обожгало и попалило» [Ончуков 1909, № 5]; «Где прежде была, там и будь» [там же, № 76]; «Доселева был мужик… стань… черным дятлом» [там же, 2, № 141]; «По щучьему велению, по Божьему благословению, будь стол накрыт и обед готов» [там же, 1, № 101]; «По щучьему велению, по моему прошению, печка, ступай к королю» [там же, № 100]; «Стань, гач, де й була!», «Вербо ярая! одчинись, одтворись — Ганна-панна йде!» [Руд ченко 1870, № 26].

Читайте так же:  Яблочный приворот результаты кто делал

К этой группe нужно отнести весьма редко попадающуюся формулу с молитвенным обращением: «Дай Бог», «Господи», «Обороти, Господи, моего ключника конем, я сяду поеду на нем» (бумаги Киреевского 1082. Запись П. Я. Якушкина [Якушкин 1884]); «Господи! было болото, сделайтесь луга» [Ончуков 1909, № 61].

3-я группа заключает в себе пожелание, выраженное в условной форме: «Эх, если б кто меня наружу вынес» [Эрленвейн 1863, № 21]; «…как бы… водки выпить… как бы… трубки покурить» [Эрленвейн 1863, № 5, с. 24-25], «Штоб жа ты тут до веку стояла» [Романов 1887, № 22], «Легче пуху лебединого пройти» [Афанасьев 1897, 1, № 77] — разумеется: «Что бы тебе…».

Указанные три группы заговорных формул в сказке, несмотря на весьма незначительное между собою отличие, все-таки дают указание на возможность развития заговора с внешней стороны и на пути этого развития. Из приведенных примеров видно, что основная заговорная формула — приказание (обращенное к разным предметам) — осложняется с внешней, так сказать, стилистической стороны, сравнительными речениями, посторонними картинами, указаниями на существа сильнейшие. Появление таких осложнений можно объяснить желанием усилить даваемое приказание. Эти второстепенные черты заговорной формулы могли бы принять весьма широкие размеры в том случае, если бы творческая поэтическая фантазия сосредоточилась на одной лишь подобной формуле. В сказке же такое явление не имеет места: заговорная формула не развивается. Объясняется же это обстоятельство тою ролью, которую заговор играет в сказке; а роль эта служебная; назначение его — способствовать быстрейшему ходу повествования; связывать различные по существу эпизоды и разрешать безвыходные положения.

Заговор необходим в сказке как подробность; и эта подробность весьма важна, но тем не менее внимание сказки сосредоточивается не на ней, а на главных эпизодах, составляющих основной сюжет. Ввиду последнего обстоятельства подробность необходимо должна быть представлена в наиболее отчетливых существенных чертах, как наименее привлекающих внимание, поэтому подходящею заговорною формулою для сказки явилось зерно всякого заговора, его основа, его сущность, именно: положительное приказание: встань передо мной… развернись /будь… раскатись… чтобы стояла… чтобы вынесь…?. Всякое осложнение проявляется слабо и неотчетливо и значения не имеет. Такую же служебную роль играет и тот предмет, из которого можно вызвать чудесную силу в образе молодцов, слуг, готовой еды, палки…

Но выраженная кратко, заговорная формула есть лишь заключение некоторой цепи картин и событий, которые прочно установились в сказке и являются в непременной связи с заговорною формулою.

Рассмотрим те сказочные комбинации, которые предшествуют появлению заговора. Как было указано выше, таинственное присловье, открывающее выход для могущественной чудесной силы, дается герою (героине) известным лицом при каком-нибудь предмете, в определенной обстановке, сотого хранителя таинственной силы герои сказки встречают обыкновенно тотчас же, как только в них появится необходимость и главным образом на дороге. «Путь-дорога» вообще в эпосе играет важную роль, она открывает собою основное действие, выводит из затруднительного положения; благодаря введению дороги в ход рассказа расширяется круг событий. Дорога в сказке — это место всевозможных полезных и таинственных встреч, неожиданных приключений, счастливых и горестных случайностей. Отправление в дорогу — в сказке это начало новой жизни, возможность общения с чудесным, с «тем светом» даже. Конец пути знаменует завершение действия, близость развязки. Ввиду того значения, которое имеет дорога в сказке, естественно, что и носители магической силы главным образом связаны с нею, на ней они по преимуществу и встречаются; пусть эта дорога лишь в самом начале, иногда у самого дома, необходимо лишь выйти из дому — выход обусловливает встречу с чудесным, открывает возможность к обладанию им и употреблению его в свою пользу. Рисуя дорогу, сказка исходит из действительности и остается ей верной, несмотря на частое употребление гипербол: поэтому в том неопределенном и схематическом пейзаже, который присущ сказке, встречайте привычные, жизненные картины: поле, лес, мхи, болота, ре-ка, озеро, море, океан (с неразрывным вследствие стилистического приема островом-Буяном), наконец, камни разных величин, разбросанные повсюду, не исключая и моря, а среди этого ландшафта сказка помещает излюбленные ею избушки и дома яа высокими заборами (изредка часовни, деревни, города).

На дороге встречаются разные существа и разные люди, но носителями чудесного могущества сказка из людей по преимуществу выставляет стариков, старух (Бабу-Ягу) и девушек, каждое лицо в более или менее определенном пейзаже. Если встреча героя с вышеуказанными лицами происходит вне жилища, сказка упоминает камень, дуб (а накопление связанных с ними представлений дает более полную картину: дуб, сучья, гнездо, птица; камень-песок, яма, пресмыкающееся; река, море, рыба); если встреча в жилище, то это избушка, домик (описание тына, калитки, колодца…) и живущие в них работают. Таинственную силу передают они в тех предметах, которые у них под руками, разнообразие предметов обусловливается занятиями лица: гребень, веретено при пряже; полотенце, перстень, кремень, кусок глины, шарик, клубок и т. п. В связи с предметами указывается, что с ними делать: бросить, надеть, разломить, покатить…

Снабдив героя предметом и присловьем, скрывающим в себе волшебное могущество, носители его зачастую намечают и дальнейший путь герои, описывая его подробности. Герой или тотчас же отправляется дальше, или на другой день: «Утром Иван-царевич проснулся, умылся, оделся, Богу помолился».

Итак: сверхъестественное существо, старые люди, девица, незначительная вещь — главным образом взятая из домашнего обихода, дорога во всей ее переменной картинности — вот главный материал, из которого создается эпизод, предшествующий получению заговорной формулы. Сказка упрочила главные черты этого эпизода, и схема его такова: 1) выход героя навстречу неизвестному; 2) встреча с существом, дающим ключ к будущей удаче, в виде предмета и присловья; наконец, 3) употребление магического предмета и слова. Третий момент указанной схемы во многих сказках следует за первыми на значительном расстоянии, но этим связь их не разрывается.

Моменты выхода и встречи в зависимости от подъема творческой фантазии могут быть изображены различно, с большим или меньшим количеством подробностей, магическая же формула своей сжатой формы не меняет. Магическое словосочетание иногда помещается сказкою вне связи с предыдущими моментами, так бывает в том случае, если герой изображается уже обладающим волшебным знанием. Присловье «избушка, стань к лесу задом, ко мне передом» употребляется очень часто в сказках вне связи с вышеописанными моментами, что заставляет предполагать в данном случае значительное нарушение основной схемы. Но, употребляя в значении заговора несколько неизменных выражений, сказка указывает, однако, что ими не исчерпываются все словесные сочетания, имеющие значение ключа к таинственному; кроме известных ей, существуют и другие, но их она характеризует просто термином «слово»: «он ему слово сказал» [Эрленвейн 1863, № 7, с. 39] (причем самое слово не произносится, а прямо передается результат его воздействия), или — «волшебные книги». О содержании их сказка не знает, но ей опять-таки известно следствие этого чтения; угадывание будущего и прошлого, изменение существующих обстоятельств, вызывание духов. «Стрелец лег и заснул, а жена его развернула волшебную книгу — и вдруг явились перед ней два неведомых молодца» [Афанасьев, 1897, 2, № 122, с. 33]. «Царь-чернокнижник ночку просыпал, поутру рано ставал, ключевой водой умывался, полотёнышком утирался… берет свою книгу волшебну, начал читать-гадать…» [Ончуков, 1909, № 2, с. 4]. Несмотря на то что магическое присловье служит в сказке одною из любимых подробностей, оно во многих случаях не употребляется, уступая свое место какому-нибудь действию, магическому по своим последствиям: удару, взмахиванию платком, бросанию предметов. Так, случаи превращения, весьма любимые сказкою, совершаются главным образом при посредстве удара о землю, «заслышал (молодец. — Е. Е.) погоню, ударился о сырую землю, перекинулся гончею собакою… собака… ударилась о сырую землю, перекинулась медведем» и т. д. [Афанасьев, 1897, 2, № 140, с. 133]. При спасении от погони герой бросает щетку, полотенце и т. д., из чего вырастает лес, течет река и т. п. Кроме того, в сказке мы находим целый ряд положений, когда превращения совершаются при посредстве различных действий без употребления словесной заговорной формулы. Это превращения «заклятых» людей из животного в человека вследствие сжигания шкурки, слез. поцелуя и т. п. Таким образом, при наблюдении над заговорной формулой в плане сказки становится ясным, что она, имея для себя параллель в других изобразительных приемах, может выпадать, не нарушая этим внутреннего развития темы. Но если сказка уделяет немного внимания внешней стороне заговора, она придает огромное значение его внутреннему смыслу. Сила слова представлена широко и полно: сказанное в сердцах злое слово производит гибельное действие: «Рассердилась королевна и с-сердцов проклятье промолвила: «Чтоб тебя, соню негодного, буйным ветром подхватило, в безвестные страны занесло…» — подхватило солдата и унесло» [Афанасьев, 1897, 2, № 126, 152]. Слова, передающие действия колдуньи или ее речи, могут погубить: «…хто почуе та скаже — той по шию камшем станет!» [Рудченко 1870, № 24, с. 73]; «А кто… слышит, да расскажет, — тот камнем станет» [Афанасьев, 1897, 1, № 93, с. 226]. Слово имеет влияние и на животных и на нечистую силу: «…Встала старуха раненько, умылась, вышла… на крылечко и скричала: «Рыбы и гад водяной! идите сюда»» [Афанасьев, 1897, 1, № 93, с. 221]. «А девица ухвациласть за кольцо, выскочила на крыльцо, як плёсня з ладони на ладоню — зляцелись и к ей уси дьяволы» [Романов 1887, № 21, с. 169].

Таким образом, чудодейственное слово изображается в сказке в различных случаях и комбинациях, но приведенная выше схема эпизодов, связанных с заговорною формулой, может считаться наиболее упрочившейся, традиционною. Создавалась она под влиянием реальных впечатлений и определенного мировоззрения, а отлилась в законченную форму силою поэтического мышления.

Однако, как бы устойчива ни была схема сказочной темы и главных сказочных подробностей, живая устная передача сказки имеет огромное влияние на частичные изменения той и других. Это влияние может быть наблюдаемо и на заговорной формуле, определенность которой была отмечена выше. В сказке чудесной, осложненной в значительной степени бытовыми подробностями, возможно встретить такие формы заговорного речения, которые отступают от приведенных выше и свидетельствуют о знакомстве рассказчика с иными образцами. Воспоминания о них и отражаются в сказках. В сказке № 63 сборника Худякова заговорная формула такова, что не может быть отнесена ни к одной из установленных выше групп: «Помазую я, засекаю я, заклинаю все твои книги волшанные и слова твои проклятые» [Худяков 1861, № 63] (она и может служить иллюстрацией к выраженному положению). Особенно разнообразными являются заговорные и заклинательные выражения в преданиях и легендах, которые соединяют в себе ярко выраженные бытовые черты с элементом фантастичности. «Боли у раба Божия Ивана сердце жарко от печали, как соль эта будет гореть в печи». «Гори сердце у р. б. Ивана обо мне, как эта свеча горит пред тобою, Пресвятая Богородица» [Садовников 1884, №> 124 (Марина-русалка), с. 387]. «Чьи руки зароют, те… и отроют» [там же, № 112, с. 361]. «Как стрела высоко летит, так пусть клад в землю уйдет!» [там же, № 112, с. 363].

Но здесь уже придется перейти к разбору сказок бытовых и обратить главное внимание на жизненный уклад, отпечатлевающийся в сказке, поэтому, вернувшись снова к сказке чудесной, придется повторить сделанное над нею наблюдение: чудесная сказка употребляет заговор в наиболее сжатом, схематическом, тем не менее основном и определенном виде, пользуется заговорной формулой как важной подробностию, связывает ее с определенным рядом эпизодов и удерживает эту комбинацию как постоянную и прочно установившуюся.

Выяснив несколько одну из комбинаций сказочного плана, не лишним будет обратить внимание на то, что она типична не для одной только сказки. Сложившаяся схема эпизодов, определившиеся категория лиц и перечень предметов иногда в связи, иногда в отдельности встречаются в заговоре как отдельном виде поэтической литературы. Не делая подробного сравнения между заговорами и указанными типическими подробностями сказки, можно в подтверждение этого положения привести заговоры белорусские, они замечательны в том отношении, что представляют собою не что иное, как вынутые из сказки эпизоды, к последним и прикреплен тот или другой зато вор. В сказке из сборника Романова помещен след эпизод: «Пошов дальше. Ици дак ици… аж стоиць хатка на куриной ножцы… У етой хат-цы старуха…» [Романов 1887, № 17, с. 138]. В заговоре на останавливание крови: «Ехав Данило… стоиц хатка на куриной ножцы, а у той хатцы старая бабка» [Романов 1891, с. 65—69].

»Ёсь на мори войстров, на тым войстрови стоиць дуб, под тым дубом лежаць два камлни, а у тых камяннх гняздо, а у тым гнязду сядзиц итушка, а у тэй птусцы яечко…» [Романов 1887, № 8, с. 72]. Такова картина, нарисованная сказкою при указании, куда идти герою. Заговор от гадюки повторяет ту же картину: «На поли, на кияни стоиць дуб… под тым дубум… куст явору, а у том у кусьци… гняздо, а у том гняэдае яйцо…» (Романов 1891. № 88, с. 180]. «Ходзив, ходзив… пришов к мед-ныму двору. Приходзиць сн туды, увыйшов у хату, ажны там сядзиць дзсвушка красотушка и вышивагць<> [Романов 1887, № 10, с. 79]. В солдатском заговоре находим подобную же картину: «На мори, на кияни, па вострови на буяни… две девицы-красавицы; шьют они по атласу…» [Романов 1891, № 191, с. 51]. Подобные совпадения (которых найдется немалое количество), казалось бы, проще всего было объяснить воздействием сказки на заговор, особенно в тех случаях, когда материалом для сравнения служат сказки и заговоры, бытующие вместе в определенной среде. Но причины подобных совпадений лежат глубже и должны быть усматриваемы в том поэтическом мышлении, которое под влиянием известного мировоззрения, ассоциируя разнообразные впечатления и представления, создает эпические картины вообще и затем, по мере надобности, размещает их в различных произведениях поэтического творчества.

Читайте так же:  Порча на ребенка как определить

Заговоры и обрядовый фольклор

Блок А.А. Поэзия заговоров и заклинаний // Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т.5.

Елеонская Е.Н. Заговор, магия и колдовство // Елеонская Е.Н. Сказка, заговор и колдовство в России: Сб. трудов / Сост. и вступ. ст-я Л.Н. Виноградовой. М., 1994. С.99-192.

Познанский Н.Ф. Заговоры: Опыт исследования происхождения и развития заговорных формул. Репринт издания 1917 года. М., 1995.

Аникин В.П. Календарная и свадебная поэзия. М., 1970.

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: В 3 т. М., 1996.

Круглов Ю.Г. Русские обрядовые песни. М., 1989.

Пропп В.Я. Русские аграрные праздники. Л., 1963 (и др. изд.).

Соколова В.К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов: XIX — нач. XX вв. М., 1979.

Тайлор Э. Первобытная культура. М., 1989.

Чичеров В.И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI-XIX вв. М., 1957.

Фрэзер Д. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. М., 1983.

Круглов Ю.Г. Русские свадебные песни. М., 1976.

Всеволодский-Гернгросс В.Н. Русская устная народная драма М.; Л., 1959.

Гусев В.Е. Истоки русского народного театра. Л.,1977.

Гусев В.Е. Русский фольклорный театр XVIII-нач.XXвв. Л.,1980.

Некрылова А.Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища: Конец XVIII – начало XX вв. Л., 1988 (и др. изд.).

Савушкина Н.И. Русская устная народная драма: В 2 вып. М., 1978. Вып. 1; М., 1979. Вып. 2.

Савушкина Н.И. Русский народный театр. М., 1986.

Загадки, пословицы, поговорки и детский фольклор

Аникин В.П. Русские народные пословицы, поговорки, загадки и детский фольклор. М., 1957.

Василенко В.А. Об изучении современного детского фольклора // Современный русский фольклор. М., 1966.

Виноградов Г.С. Детский фольклор // Из истории русской фольклористики / Под ред. А. А. Горелова. Л., 1978.

Мельников М.Н. Русский детский фольклор. М., 1987.

Митрофанова В.В. Современное состояние русских народных загадок // Современный русский фольклор. М., 1966.

Митрофанова В.В. Русские народные загадки. Л., 1978.

Чередникова М. П. Современная русская детская мифология в контексте фактов традиционной культуры и детской психологии. Ульяновск, 1995.

Чередникова М.П. «Голос детства из дальней дали…» (Игра, магия, миф в детской культуре) / Сост, науч. Ред., прим., библ. указ. В.Ф. Шевченко. М., 2002.

Даль В. И. О повериях, суевериях и предрассудках русского народа.СПб., 1994.

Криничная Н. А. Русская мифология: мир образов фольклора. М., 2004.

Криничная Н. А. Русская народная историческая проза: Вопросы генезиса и структуры. Л., 1989.

Максимов С.В. Куль хлеба. Нечистая, неведомая и крестная сила. Смоленск, 1995.

Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975.

Пропп В. Я. Легенда // Пропп В. Я. Поэтика фольклора. М., 1998.

Соколова В. К. Русские исторические предания. М., 1970.

Чистов К.В. Русская народная утопия (генезис и функции социально-утопических легенд). СПб., 2003.

Бараг Л.Г., Березовский И.П., Кабашников К.П. и др. Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка. Л.. 1979.

Вавилова М. А. Русская бытовая сказка. Вологда, 1984.

Костюхин Е. А. Типы и формы животного эпоса. М., 1987.

Мелетинский Е. М. Герой волшебной сказки: Происхождение образа. М., 1958.

Новиков Н. В. Образы восточнославянской волшебной сказки. Л., 1974.

Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963.

Пропп В. Я. Морфология сказки. М., 1928 (и др. изд.).

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946 (и др. изд.).

Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984.

Рошияну Н. Традиционные формулы сказки. М., 1974.

Юдин Ю.И. Бытовая сказка. Курск, 1997.

Буслаев Ф.И. Народный эпос и мифология / Ф.И. Буслаев; сост., вступ. ст., коммент. С.Н. Азбелева. М., 2003

Жирмунский В.М. Народный героический эпос. Сравнительно-исторические очерки. М.;Л., 1972.

Мелетинский Е.М. Происхождение героического эпоса: ранние формы и архаические памятники. 2-е изд., испр. М., 2004.

Пропп В. Я. Русский героический эпос. М., 1958 (и др. изд.).

Путилов Б. Н. Героический эпос и действительность. Л., 1988.

Скафтымов А. П. Поэтика и генезис былин. Саратов, 1928 (или 1994).

Юдин Ю.И. Героические былины. Поэтическое искусство. М., 1975.

Образ слова в русских волшебных сказках Текст научной статьи по специальности « Литература. Литературоведение. Устное народное творчество»

Аннотация научной статьи по литературе, литературоведению и устному народному творчеству, автор научной работы — Лутовинова Елена Ивановна

Обычно действия героя волшебной сказки связывают с чудесным подвигом в далеком тридесятом царстве. В. Я. Пропп считал, что существует только два способа разрешения конфликта между героем и антагонистом бой/победа, трудная задача/ее решение. Однако в некоторых сюжетных типах существуют иные способы испытания героя . Например, испытания заключаются в реализации героем речевой коммуникации, его коммуникативной компетентности. Рассмотрению такой формы испытаний героя посвящена эта статья.

Похожие темы научных работ по литературе, литературоведению и устному народному творчеству , автор научной работы — Лутовинова Елена Ивановна,

The word image in folk fairy tales

Usually the actions of the main character of folk fairy tales are connected with a magic feat in a faraway kingdom. V. Propp considered that there were only 2 typos of conflict decision between the main character and his antagonist either fight and victory or difficult task and its solution. However, in some types of plots there are other means of trials for the main character. For example, trials can be involved in the form of communication of the main character. The article is devoted to analyzing of such forms of communication.

Текст научной работы на тему «Образ слова в русских волшебных сказках»

?13. Там же. Д. 686. С. 16-17.

14. Там же. Д. 982. С. 29.

15. Владыкин В. Е. Религиозно-мифологическая картина мира удмуртов. Ижевск: Удмуртия, 1994. 384 е.; Наговицына Е. А. Удмуртский фольклорный текст в научном наследии Юрьё Вихманна: дис. . канд. филол. наук. Ижевск, 2002. 182 с.

16. Попова Е. В. Время как одна из категорий традиционной модели мира бесермян // Удмуртская мифология / под ред. В. Е. Владыкина / УИИЯЛ УрО РАН. Ижевск, 2004. С. 126-127.

17. Научно-отраслевой архив Удмуртского ИИЯЛ УрО РАН. Д. 218. С. 436.

18. Удмурт калык кырзанъёс (ньыльчуръёс). С. 143.

19. Владыкина Т. Г. Удмуртский фольклор: проблемы жанровой эволюции и систематики. Ижевск: УИИЯЛ УрО РАН, 1997. С. 130.

20. Научно-отраслевой архив Удмуртского ИИЯЛ УрО РАН. Д. 218. С. 43.

21. Удмурт калык кырзанъёс (ньыльчуръёс). С. 145.

22. Фонограммархив Удмуртского ИИЯЛ УрО РАН. МК 183/1. Ст. В.

23. Личный архив этнографа Л. С. Христолюбовой.

24. Научно-отраслевой архив Удмуртского ИИЯЛ УрО РАН. Д. 206. С. 55.

25. Кельмаков В. К. Образцы удмуртской речи. Северное наречие и срединные говоры. Ижевск: Удмуртия, 1981. С. 183.

26. Научно-отраслевой архив Удмуртского ИИЯЛ УрО РАН. Д. 530. С. 265.

27. Атаманов М. Г. Сибирская группа удмуртов // Вордскем кыл. 2004. № 10. С. 87.

28. Научно-отраслевой архив Удмуртского ИИЯЛ УрО РАН. Д. 530. С. 308.

29. Атаманов М. Г. Граховские говоры южноудмуртского наречия // М-лы по удмуртской диалектологии / отв. ред. Р. Ш. Насибуллин / НИИ при СМ УАССР. Ижевск, 1981. С. 59.

30. Научно-отраслевой архив Удмуртского ИИЯЛ УрО РАН. Д. 530. С. 340.

31. Каталог отдела литературы и фольклора Удмуртского ИИЯЛ УрО РАН. Д. 7. С. 48.

32. Научно-отраслевой архив Удмуртского ИИЯЛ УрО РАН. Д. 323. С. 44.

33. Акимова Т. М. Лирический образ песен о «сироте» // Русский фольклор / отв. ред. В. Е. Гусев. Л.: Наука, 1971. Т. XII. С. 55-66.

34. Пчеловодова И. В. Мотив сиротства в удмуртских народных песнях // М. П. Петров и литературный процесс XX в.: м-лы Междунар. науч. конф., посвященной 100-летию со дня рождения классика удмуртской литературы (1-2 ноября 2005 г., г. Ижевск) / отв. ред. С. Т. Арекеева, Т. И. Зайцева / УдГУ. Ижевск, 2006. С. 174-183.

35. Кравцов Н. И. Поэтика русских народных лирических песен: учеб. пособие по спецкурсу. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1974. Ч. 1. С. 38.

36. Пчеловодова И. В. Балладные сюжеты в удмуртских лирических песнях // Вестник Поморского ун-та. 2006. № 6. С. 194-198.

37. Аникин В. П. Генезис необрядовой лирики // Русский фольклор / отв. ред. В. Е. Гусев. Л.: Наука, 1971. Т. XII. С. 5.

ОБРАЗ СЛОВА В РУССКИХ ВОЛШЕБНЫХ СКАЗКАХ

Обычно действия героя волшебной сказки связывают с чудесным подвигом в далёком тридесятом царстве. В. Я. Пропп считал, что существует только два способа разрешения конфликта между героем и антагонистом: бой/победа, трудная задача/её решение. Однако в некоторых сюжетных типах существуют иные способы испытания героя. Например, испытания заключаются в реализации героем речевой коммуникации, его коммуникативной компетентности. Рассмотрению такой формы испытаний героя посвящена эта статья.

Usually the actions of the main character of folk fairy tales are connected with a magic feat in a faraway kingdom. V. Propp considered that there were only

ЛУТОВИНОВА Елена Ивановна — кандидат филологических наук, старший научный сотрудник ИСВ РАО г. Москва

© Лутовинова Е. И., 2009

2 typos of conflict decision between the main character and his antagonist: either fight and victory or difficult task and its solution. However, in some types of plots there are other means of trials for the main character. For example, trials can be involved in the form of communication of the main character. The article is devoted to analyzing of such forms of communication.

Ключевые слова: герой волшебной сказки, сюжетный тип, подтип; испытания героя, сказочная этикет-ность, магическое слово, образ слова, вербальная коммуникация, диалог, монолог, косвенное повествование.

Keywords: the main character of folk fairy tales; a plot type, sub-type; trials of the character; fairy ethicathy; a word of the magi; a word image; verbal communication; dialogue, monologue; a reported narration.

Обыденные представления о сказке связывают действия героя с чудесным подвигом в далёком тридесятом царстве. Авторитет В. Я. Проппа заставляет исследователей вслед за ним утверждать, что существует только два способа разрешения конфликта между героем и антагонистом: бой/победа, трудная задача/её решение. Однако в большинстве сюжетов существуют иные способы испытания героя и различные способы выхода из трудной ситуации. Герой сказки обла-

дает не только богатырской силой, отвагой и мудростью, но и коммуникативными компетенциями. В некоторых сюжетных типах его испытания сводятся к речевой коммуникации.

Заговорное слово в русских волшебных сказках изучала Е. Н. Елеонская, вещее слово исследовал А. Н. Афанасьев [1]. «Вещий» герой стал предметом анализа Е. Н. Трубецкого. Он описал несколько типов героев не по их социальному положению, не по старшинству в семье, а по другим критериям — «по степени духовности». А. Л. Налепин верно отметил, что автор «выделил среди сказочных героев — искателей «иного царства» людей низшего, высшего и среднего духовного уровня. У каждой категории были и есть свои собственные идеалы, и сказка объективно выражала каждый из них» [2]. Героиня русских сказок воплощает тип высшего духовного уровня, что подчеркивается её умением владеть словесным искусством.

Например, сказка «Морозко» встречается только в восточнославянской фольклорной традиции. В СУС этот сюжетный тип обозначен № 480*В [3]. Он интересен, прежде всего, характером испытания героини. Падчерица остается одна в лесу, на морозе. Она никуда не идет, не пытается улучшить свое положение, не выполняет трудных заданий или каких-либо поручений испытателя. Падчерица не совершает каких-либо движений, она лишь говорит, отвечает либо умоляет Мороза пожалеть ее. Действием здесь является сам речевой акт. Испытание героини состоит в умении общаться, правильно вести себя с хозяином зимнего холода; оно выражено словами, в виде монолога или диалога. Героиню всегда увозят к месту испытания и привозят домой. Обычно это делает отец. Из критической ситуации героиня выходит сама, без помощников.

Сюжетный тип «Морозко» представлен тремя разновидностями, различающимися по форме общения падчерицы и Мороза или, говоря иначе, по способу выхода героини из критической ситуации, стилистически выраженного в форме монолога, диалога, косвенного повествования.

В первой разновидности сюжетного типа «Мо-розко» героиня либо обращается к Морозу с добрыми словами, либо молит его пожалеть ее. Внутри этого сюжетного типа варианты также распределяются по группам, в зависимости от характера монолога падчерицы: это либо просьба-мольба, либо приветствие. Например, героиня просит Мороза пожалеть ее, мотивируя отсутствием одежды: «Ты не трескай, не трескай, Мороз! Я гола, боса, да без пояса!» [4]. В другом варианте она обращается к Богу: «Боже, боже! Дай мне одёжи!» [5]. Мороз и Бог сливаются в один образ Хозяина зимнего холода, от которого зависит человек. Падчерица демонст-

Читайте так же:  Заговор забрать денежную удачу

рирует правильное поведение, знание волшебных молитв-заклинаний, обращенных к силам природы и к Богу-Морозу, который волен дать или не дать блага, право на жизнь. Полная беззащитность падчерицы, отсутствие одежды, пояса-оберега, ее покорность судьбе, ее мольбы вызывают жалость у могущественного повелителя холода. Эти молитвы, повторяющиеся трижды в одном эпизоде, имеют вид заклинательной формулы. В некоторых вариантах падчерица лишь приветствует появление Мороза: «Добро пожаловать, Мороз! Знать, бог тебя принес по мою душу грешную» [6]. Приветствия повторяются несколько раз. Мороз доволен тем, как падчерица соблюдает сказочную этикетность, и щедро ее наградил.

Во второй разновидности падчерица отвечает на вопросы Мороза: «Тепло ли ей?» Ответы падчерицы вежливые, они могут быть либо мудрыми, правдивыми, либо ложными. Это еще раз доказывает широкие возможности вариативности русской сказочной традиции. Падчерица на вопрос Мороза: «Тепло ли тебе, девица, студено ли тебе, девица?» — отвечает: «У бога тепло, у Христа студено, а у тебя, Мороз, милостиво» [7]. Героиня демонстрирует в своих ответах мудрость, постоянство, отвечает несколько раз одинаково вежливо, несмотря на холод. Она не просит милости, она терпеливо ждет, соблюдая сказочную этикетность, за что и получает богатые подарки. В сказке из сборника Ковалева особенно ярко показано появление Мороза и его вопросы: «Мо-розко, Морозко по елочкам поскакивает, де-вочкам-девонюшкам в головушку пококивает. Ма-рья-Кушарья, кок-кокорек, тепло ли тебе, холодно ли тебе?» [8].

В другом варианте падчерица на вопросы Мороза: «Тепло ли тебе, девочка?» — отвечает: «Ах, тепло, Морозушко, тепло, батюшка» [9]. Вопросы Мороза сводятся к тому, чтобы падчерица созналась, что ей холодно. Но она упорно отвечает, что не замерзла. Ложь падчерицы может быть объяснена договорным характером диалога с Морозом. В большинстве текстов ответы положительные. Мороз: «Тепло?» Падчерица: «Да, тепло». С ее стороны нет противоречия. Она обращается к нему вежливо, зная законы поведения, что «из функции слова-добра возникает хвала, слава, благословение, благо». Родная дочь, используя «слово-зло», получает проклятие, брань, смерть. Поэтому ложные ответы падчерицы здесь следует рассматривать как «просьбу-заклинание-молитву» о том, чтобы Мороз ее не заморозил, а дал ей тепло и, следовательно, жизнь [10].

Третья разновидность представлена вариантами, где нет ни монолога, ни диалога, эпизод основного испытания опущен. Информацию о том, что же произошло в лесу и откуда у падчерицы

появилось богатое приданое, мы узнаем посредством косвенной речи: «Мороз морозил-морозил, а она все терпела и слова худого не сказала. И он ее наградил» [11]. Можно лишь предположить, как падчерица могла вести себя, но совершенно определенно то, что она соблюдала все «правила игры», сказочную этикетность.

Итак, рассмотрев развитие и форму передачи мотива испытания падчерицы (словом), мы приходим к выводу, что способы выхода героини из критической ситуации (угроза смерти от холода) неодинаковы. Это либо мольба-просьба, либо мудрый ответ, либо искренний и вежливый ответ, либо вообще отсутствие всяких слов. Несмотря на разные способы словесных контактов с хозяином холода — Морозом, итоги испытания однообразны: получение подарков, награда, а главное — сохранение жизни. Соблюдение правил поведения влияет на положительный исход испытания, а несоблюдение влечет за собой смерть (для этого сюжетного типа гибель родной дочки обязательна).

Другой сюжетный тип, менее известный -«Тербень-Тербень», в СУС обозначен 480С**. Фабулу этого сюжетного типа можно представить так.

Падчерицу увозят в овин (баню), оставляют на ночь. Приходит черт (банник), предлагает ей выйти за него замуж. Девушка соглашается с условием, что черт принесет ей приданое (постепенно, по одному предмету). Пока черт приносит ей по одной вещи, начинают петь петухи. Нечисть исчезает, добро остается. Родная дочь мачехи также хочет разбогатеть. Она приходит в баню и просит черта принести ей приданое, все сразу. Черт приносит все быстро, петухи не успевают пропеть, и дочка погибает.

Испытание падчерицы происходит посредством искушения словом, как и в «Морозко», но здесь со стороны падчерицы есть хитрость и обман. Действие также имеется: девушка примеряет наряды, прихорашивается, смотрится в зеркало, рассматривает и оценивает наряды — иными словами, протягивает время до полуночи, когда поют первые петухи. Девушка в этих сказках по возрасту, пожалуй, самая старшая среди всех других наших падчериц. Она более опытная и уверенная в себе, к тому же очень смелая: рискует кокетничать с нечистью. Падчерица из критической ситуации выходит сама, без помощников. С помощью хитрости и уловок она тянет время, зная, что в полночь нечисть исчезает. Иногда она берет с собой петуха и в нужное время тискает его, чтобы он запел.

В русской сказочной традиции есть сюжетный тип СУС — 403А* Падчерица и родная дочь: первая за вежливость и доброту получает от старухи чудесную способность ронять изо рта розы

и драгоценные камни; вторая за грубость наказывается тем, что у неё изо рта сыплются жабы, змеи, ящерицы. Он представлен в СУС единственной записью, которая очень похожа на сказку Шарля Перро [12]. Начальный эпизод даёт представление о составе семьи: мачеха с дочерью и падчерица. «Вот мачеха невзлюбила падчерицу, всячески над ней издевалась и заставляла стирать и готовить на всех». Падчерицу у колодца испытывает старушка. Девушка успешно проходит испытание, даёт воды из кувшина и вежливо разговаривает, за что получает чудесную способность: «За такую доброту будут у тебя лететь изо рта с каждым словом розы и драгоценные камни». Родная дочь идёт также за водой, но не проходит испытания, не даёт воды старушке, за что та её наказывает: «За такую злобу при каждом слове будут у тебя лететь изо рта жабы, змеи и ящерицы». Родная дочь приходит домой, «мать её встречает радостно: — Что ты, доченька моя, так долго? А дочь ей отрезала: «Сколько надо, столько и стояла!» Как только сказала это -у неё сразу вылетела жаба изо рта. Рассердилась мать за такое дело и выгнала от себя падчерицу. И дочь выгнала».

Далее речь идёт о приключениях родной дочки. Сначала её приютила старушка, что жила в лесной избушке: она не посмотрела на то, что «у неё гады изо рта вылетают». Но и та её скоро прогнала за то, что «ничего не делает, ест за двоих, а всё недовольна». Потом встречается у неё на пути слуга царя, который испугался: «Что за диво такое? Человек говорит, а у него змеи изо рта летают!» Слуга рассказал царю про эту девушку, но тот не поверил, потом взял её во дворец и задумал на ней жениться. На свадебный пир явилась мать, дочь закричала: «Ты зачем здесь?» И тогда изо рта у дочери стали вылетать «жабы, змеи и гады». Царь понял, что слуга ему не лгал, но «делать нечего. Приходится ему на злой дочери жениться. Поженились они, пожили они год-два, и вскоре царь её выгнал». А падчерица вышла замуж за слугу царя.

В сборнике М. П. Шустова мы идентифицировали в соответствии с СУС ещё один вариант интересующего нас сюжетного типа. Это сказка «Дочь и падчерица», записанная недалеко от г. Мурома, что является свидетельством жизнеспособности выделенного в СУС сюжетного типа. В целом она повторяет сюжет варианта из сборника Н. Д. Комовской [13].

Нам удалось обнаружить, что в русской сказочной традиции подобный мотив «материализации» слова встречается ещё в нескольких сюжетных типах, но не несёт в себе сюжетообразу-ющего значения. Он может быть определён как дополнительно усиливающий важность главной акции героини сказки. Награда за добрый по-

ступок дополняется испытателем необычной чудесной способностью, выделяющей героя среди других персонажей. В сказке «Сирота и три месяца» падчерицу посылают зимой в лес за цветами. Она встречает братьев-месяцев и отдаёт им всю свою еду: «Разломила она скоринку и дала им. Думают месяцы: «Чем её одарим?» Март сделал её прекрасной, терпеливой, доброй. Апрель -красивой и счастливой. А май дал цветы. Как только она открывала рот, цветы так и сыпались и запах такой был хороший, как цветочки эти пахли». Родную дочку мачехи, жадную и злую, месяцы тоже наградили: «Апрель сделал некрасивой и злой, а май сделал так: как только она рот раскроет, жабы так и прыгают из него. Вернулась она домой. Такая страшная» [14].

В сказке «Земляника под снегом» падчерицу награждают братья-месяцы: когда она заговорит, изо рта у нее сыплется золото, а там, где она стоит, вырастают цветы: «Они её нарядили. Ка-танцы, полушубок дали. Сделали так: заговорит -денежки золотые валятся изо рта». Дочку мачехи они наказывают. Она получает другие способности. «Сделали так: заговорит — лягушки изо рту лезут, чёрны да горбаты. Где постоит — курень крапивы вырастает, да не молодая крапива-то, с червями» [15].

В некоторых сюжетных типах рассматриваемое нами получение чудесных способностей проявляется у героя не в результате награды за его правильное поведение, за соблюдение сказочной этикетности, а случайно. Например, в сказке «Птичка-синичка» герои-братья съели жаркое из птички, у которой была под правым крылышком надпись: «Кто съест сердечко — тот будет златом-серебром отрыгать, а кто голову — тот будет царём». Герой Петрушко съел сердечко и начал откашливать золотом [16]. Иногда героиня обладает типологически сходными с рассмотренными выше чудесными способностями, приобретение которых в сказке никак не объясняется: «И вдруг в полночь всколыбалось синее море, поднялся огненный столб, а в нём — девица красоты невиданной. Засмеётся — мелкий жемчуг сыплет! Заплачет — серебро валится!» [17], «как улыбнётся — посыплются розовые цветы, а как заплачет — то дорогой жемчуг» [18].

В итоге следует отметить, что способы реализации высшего духовного уровня героев русской волшебной сказки связаны с образом слова и чудесной способностью владеть им. Герой проходит испытание и показывает свою коммуникативную компетентность. Материализация «вещего» слова в сказках ассоциируется с наиболее

ценными предметами: цветами, жемчугом, драгоценными камнями. А противоположная его направленность, выраженная в грубых и злобных речах лжегероев, превращает слова в гадкие хтонические существа, соотносимые с представлениями о злых силах. В русских сказках это змеи, лягушки, ящерицы. Сказки, где герой ис-пытывается словом, интересны, с одной стороны, своей архаичностью, а с другой — многочисленностью сюжетных вариантов.

1. Елеонская Е. Н. Сказка, заговор и колдовство в России: сб. тр. / вступ. ст. и сост. Л. Н. Виноградовой; подгот. текста и коммент. Л. Н. Виноградовой, Н. А. Пшеницыной. М.: Индрик, 1994; Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу: в 3 т. Т. 1. М., 1994. С. 364-431.

2. Трубецкой Е. Н. «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке. Избранное / сост., послесл. и коммент. В. В. Сапова. М.: Канон, 1995. С. 386-430; Налепин А. Л. Иллюзии «жирного царства» // Литературная учеба. 1990. Кн. 2. С. 96-99.

3. Сравнительный указатель сюжетов: Восточнославянская сказка / сост. Л. Г. Бараг, И. П. Березовский, К. П. Кабашников, Н. В. Новиков. Л., 1979.

4. Коренной П. Заонежские сказки. Петрозаводск, 1918. С. 34-35. № 11.

5. Архив Воронежского госуниверситета. № 28.

6. Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в трёх томах. Т. 1. М., 1957. С. 143-144. № 96.

7. Народное творчество Северной Двины. Архангельск, 1996. № 14. С. 126-127.

8. Сказки И. Ф. Ковалёва / запись и коммент. Э. Гофман и С. Минц, ред. Ю. М. Соколова // Летописи гос. лит. музея. Кн. 2. М., 1941. С. 135-136. № 21.

9. Великорусские сказки Пермской губернии: сб. Д. К. Зеленина // Записки РГО. Т. 41. Пг., 1914. С. 398-401. № 77.

10. Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М., 1978.

11. Сказки Заонежья / сост. Н. Ф. Онегина. Петрозаводск, 1986. С. 123-124. № 41.

12. Предания и сказки Горьковской области / запись и ред. текстов вступ. ст. и примеч. Н. Д. Комов-ской. Горький, 1956. С. 125-127. № 81.

13. Сказки, которые нам рассказывают: учеб. пособие / сост. М. П. Шустов. Н. Новгород: Изд-во НГПУ, 2003. С. 30-31. № 31.

14. Русский фольклор в Литве / исслед. и публ. Н. К. Митропольской. Вильнюс, 1975. № 79.

15. Народное творчество Северной Двины. Архангельск, 1996. С. 125. № 13.

16. Сто сказок Южного Зауралья: учеб. пособие. Курган: Изд-во Курган. гос. ун-та, 2005. С. 86-88. № 54.

17. Сто сказок Южного Зауралья: учеб. пособие. Курган: Изд-во Курган. гос. ун-та, 2005. С. 90-91. № 58.

18. Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в трёх томах. Т. 2. М., 1957. № 289. С. 392-394.

Andrey Skvorcov

Наверх