Заговор против человека лиготти

Заговор против человеческой расы

Заговор против человеческой расы: замысел ужаса

Легко представить, на какой приговор могут рассчитывать те, кто отчаян достаточно, чтобы спуститься с высот общепринятого мнения о том, что «быть живым — это хорошо», выражаясь задающей тон фразой этой книги. Те, кто оспаривает нормальность «живучести» нашей расы, могут ожидать обвинений в неблагодарности, упреков в трусости, потоков презрения за поверхностность. Там, где эгоизм принимается за несомненный показатель физического здоровья, молчаливое отсутствие такового может быть принято за симптом недоразвитости. Философия, традиционно презирающая мнения, становится трусливой, когда мнением становится вопрос действительно ли «быть живым — это хорошо». Анализ жизни, подходяще облагороженной эпитетом «трагическая», иммунизирован против обвинения в самолюбовании, и те, кто очерняет жизнь, осуждаются за короткую память о добре. «Оптимизм»; «пессимизм»: Томас Лиготти заново дает меру этим дискредитированным словам, очищает от лишившей их уместности патины фамильярности, и воскрешает оригинальную сущность. Оптимист фиксирует обменный курс между радостью и горем, определяя цену жизни. Пессимист, отрицающий принцип обмена и обязательство продолжения инвестиций в будущее вне зависимости от того, насколько бесполезной валюта жизни представляется в настоящем, заклеймляется как ненадежный.

Не стоит сомневаться, что критики попытаются обвинить Лиготти в недобросовестности, заявляя, что само написание такой книги продиктовано базовыми законами жизни, которую Лиготти так стремится перечеркнуть. Но подобные обвинения пусты, поскольку Лиготти с самого начала отмечает невозможность для человека избежать твердой руководящей хватки жизни. Данный вывод подтверждает его диагноз, поскольку если Лиготти считает саму жизнь ложью, то и само откровение о лжи жизни можно считать сублимацией лжи.

Посмотрите на свое тело — Окрашенная кукла, бедная игрушка Сочлененных частей, готовых к краху, Больная и страдающая вещь С головой, полной ложных фантазий. — Дхаммапада

Читать онлайн «Заговор против человеческой расы: Замысел ужаса»

Томас Лиготти

Заговор против человеческой расы: замысел ужаса

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рэй Брассье

Заговор против человеческой расы формулирует то, что может быть названо наиболее обоснованным вызовом, если не интеллектуальным шантажом тому, что обязывает нас быть навеки благодарным за «дар» о котором мы никогда не просили. Быть живым — это не хорошо: это простое «не» собирает в себе все бесстрашие мышления лучше любой пошлости о трагическом благородстве жизни, известной избытком страданий, разочарований и самообмана. Нет никакого бытия, достойного причитаний или воссоединения; нет никакой самости, достойной коронования в звание капитана своей судьбы; нет никакого будущего, заслуживающего усилий и надежды. Жизнь, отмеченная Лиготти огромной печатью неодобрения, есть ЗЛОВЕЩАЯ БЕССМЫСЛЕННОСТЬ.

Подобная сублимация становится наибольшим, насколько это позволяет несгибаемый нигилизм Лиготти, приближением к правде. Не обремененный скучным уважением к социальной пользе, этой смирительной рубашке большинства профессиональных философов и ханжеских филантропов, Лиготти, безупречный анатом софизмов из руководств к действию апологетов жизни, видится наиболее тщательным патологоанатомом человеческого состояния.

Посмотрите на свое тело —

Окрашенная кукла, бедная игрушка

Сочлененных частей, готовых к краху,

Больная и страдающая вещь

С головой, полной ложных фантазий.

— Дхаммапада

ВВЕДЕНИЕ:

О ПЕССИМИЗМЕ И ПАРАДОКСЕ

В своем исследовании Природа Зла (1931), Радослав Цанов привел краткую цитату немецкого философа Юлиуса Банзена, записанную тем в 1847 году, в возрасте 17 лет. «Человек есть осознающее себя Ничто», отметил Банзен. Независимо от того, считаете ли вы эти слова незрелыми или легкомысленными, они принадлежат к древней традиции презрения к роду человеческому и его устремлениям. Добавим к этому, что главенствующие мнения о человеческих предприятиях находятся как правило где-то между обдуманным одобрением и громогласным бахвальством. Так любой, кто желает получить себе аудиторию или место в обществе, может извлечь пользу, выступая под следующим девизом: «Если не можешь сказать об обществе людей что-то положительное, скажи двусмысленное».

Возвращаясь к Банзену, вспомним, что он вырос и стал философом, у которого не было не только что сказать о человечестве положительного или двусмысленного, но который пришел к довольно жестким выводам о сущности бытия вообще. Подобно многим, кто пробовал приложить свою руку к метафизике, Банзен объявил, что, вся реальность является выражением единой и неизменной силы — космического движения, которое разные философы характеризовали по-разному. Что касается Банзена, то у него эта сила и ее движения обладали чудовищной природой, результатом которой стала вселенная неразборчивой взаимной кровавой бойни между собственными составными частями. Более того, эта вселенная «по Банзену» никогда не несла в себе даже намека на смысл, цель или управление. С самого начала это была пьеса без сюжета и действующих лиц, ничего кроме порций генерального плана, бессмысленного калечащего самое себя. В философии Банзена все и вся были вовлечены в фантазию беспорядочной резни. Все рвало на части все… вечно и бесконечно. И весь этот беспорядок бессмыслицы проходит незамеченным, поскольку все потенциальные наблюдатели были вовлечены в него. В мире природы, например, ничто не понимает, что участвует в спектакле кровавого действа. И только «осознающее себя Ничто» Банзена способно было понимать то, что происходит и содрогаться от ужаса соучастия в пиршестве хаоса .

Подобно многим пессимистическим философам, описание бытия Бансена, как нечто странного и ужасного, не было доброжелательно принято осознающими себя Ничто, чьего подтверждения он искал. Хорошо это или плохо, но бескомпромиссный пессимизм обычно не имеет публичного успеха. По большому счету те немногие, кто брал на себя горький труд говорить о мрачной сути жизни, могли и не рождаться. Как свидетельствует история, люди готовы изменить свое мнение практически обо всем, начиная от любимого бога, до способа укладки волос. Но как только вопрос начинает касаться экзистенциальности, человеческие бытия становятся несгибаемыми в положительной оценке своей сущности и своего положения в мире, а так же твердо уверенными о том, что уж кто-кто, а они точно не являются осознающими себя Ничто.

Должны ли мы отречься от всех обвинений нашей расы в самодовольстве? Это будет отличным решением, первым по порядку для тех, кто отклоняется от нормы. Номером вторым будет: Если вам приходится открывать рот, то держитесь в стороне от споров. Деньги и любовь правят этот мир, и никакой спор не заставит мир сдвинуться с места, если у него нет на это настроения. Так, британский автор и апологет христианства Г. К. Честертон, говорил: «Вы сможете найти истину при помощи логики, только если вы уже нашли истину без нее». Честертон имел в виду, что истина не имеет никакого отношения к логике, потому что если вы можете найти истину без логики, тогда логика является излишней в поисках истины. По сути дела, включение логики в формулировку было издевкой Честертона в отношении тех, кто полагал, что логика необходима в поисках истины, тем более в отношении истины, имеющей решающее значение для Честертона, как христианина.

Честертон, известный тем, что представлял свои заявления в виде подобных вышеуказанному парадоксов, совместно с теми, кто имел сказать о человеческом роде что-то положительное или двусмысленное, выходит на первое место в крестовом походе за правду. (И в этом нет ничего парадоксального). Таким образом, если ваша истина противоречит убеждениям людей, которые придумывают или одобряют ограничивающие статус кво парадоксы, то вам стоит взять ваши аргументы, разорвать их в клочки, и выбросить в чью-то чужую помойку.

Конечно, бесполезная аргументация имеет свои достоинства и может служить забавным дополнением к горькой радости измышлений и произнесений нижепоясных вульгарностей, созданий личных идолопоклонств, и реализации безудержных понтификаций.

С тем чтобы избавиться от столь недисциплинированного применения рационального и иррационального (не то, что они когда-либо были разделимы), текущее «определение ужаса» было сформулировано на основе тезиса философа, весьма обеспокоенного тем, каково быть членом человеческой расы. Однако не стоит засыпать подробными заметками прелюдию к отречению. Для начала достаточно будет сказать, что философ, о котором пойдет речь, сформулировал сущность человеческого существования в стиле трагедии, которой не было бы, если бы не существовало одного обстоятельства: эволюции сознания, матери всех ужасов. Он также изобразил человечество как разновидность противоречивых существ, продолжение существования которых только усугубило их тяжелое положение, разновидности мутантов, воплощающих искаженную логику парадокса — реального парадокса, а не неуклюжей эпиграммы.

Даже быстрый обзор темы покажет, что не все парадоксы одинаковы. Некоторые являются чисто риторическими, основанными на противоречиях логики, которые, при пристальном рассмотрении, могут быть разрешены для определенных контекстов. Более интригующи и привлекательны парадоксы, которые истязают наше чувство реальности. В литературе сверхестественных ужасов, привычным является персонаж воплощающий, так сказать, парадокс во плоти, — нечто, перед чем мы должны опустить лицо или упасть, — чем-то, чего быть не должно, но что все-таки существует. Наиболее популярной разновидностью живого парадокса является «нежить», ходячие мертвецы, жаждущие вечного присутствия на земле. Отметим, что обсуждение того, должно ли существование ходячих мертвецов продолжаться бесконечно или быть немедленно прервано всаживанием кола им сердце, .

онлайн журнал ужасов и мистики

Томас Лиготти: «Самое страшное — это быть живым»

Признанный гений философского хоррора. Лауреат множества литературных премий. Живой классик, сопоставляемый с самими По и Лавкрафтом. Все это — Томас Лиготти, у которого в марте состоится первая большая публикация на русском языке: сразу два его сборника, «Песни мертвого сновидца» и «Тератограф», выходят под одной обложкой. По этому случаю писатель дал первое эксклюзивное интервью русскоязычному изданию. И как вы уже догадались, этим изданием оказался DARKER!

Добрый день, Томас! Прежде всего позвольте поздравить вас от лица редакции DARKER и всех русскоязычных поклонников хоррора с выходом первой авторской книги на русском языке [На момент публикации интервью книга не успела поступить в продажу — прим. авт.].

Большое спасибо! В США говорят: «Если вы преуспеете в Нью-Йорке, то преуспеете где угодно». А я говорю то же самое о России.

Давайте начнем нашу беседу с того, что вы пишете тончайший интеллектуальный и философский хоррор, который труден для восприятия неподготовленным читателем. Поэтому расскажите, если бы вы захотели сделать знакомство такого читателя с вашим творчеством максимально приятным, что бы вы ему сказали? Например, тому, кто впервые возьмет в руки изданный «АСТ» том «Песни мертвого сновидца. Тератограф».

В каждый из сборников включены рассказы от максимально доступных — таких как «Проказник» в «Песнях мертвого сновидца» и «Последний пир Арлекина» в «Тератографе» — до более замысловатых, которые идут в своих томах последними.

Российским читателям я бы сказал, что им должно быть легче осилить большинство вирдовых историй, если они знакомы с такими авторами, как Гоголь и символисты XIX века, поэты и прозаики из вашей страны, как то: Брюсов, Бальмонт, Анненский, и особенно — с пессимистическими романами Сологуба и рассказами Андреева. Самые ранние мои работы были написаны под сильным влиянием русского и американского писателя Набокова. Я изучал всех этих авторов, но больше всего мне нравится сочетание юмора и кошмара у Гоголя, присутствующее в повестях «Нос», «Шинель» и «Записки сумасшедшего».

Сборники изданы одним томом, и это случается не впервые: таким же образом они объединены и, например, в некоторых англоязычных изданиях. Почему так? Только ли общность времени написания и относительно небольшой объем заставляют издателей так делать? Или же можно провести какие-либо параллели в их концепции?

В эти первые два сборника включены некоторые из моих лучших работ, а издатель, без сомнения, хотел представить их читателям в достаточном количестве.

Издания двух сборников под одной обложкой в исполнении Penguin Group USA (2019) и «АСТ» (2018).

Публикация «Песен мертвого сновидца» и «Тератографа» — первая у вас на русском языке. До этого в бумаге выходили только рассказы в антологиях Стивена Джонса, Эллен Датлоу и других составителей, всего более десятка. А знаете ли вы, как дела обстоят в других странах? На сколько языков переведены ваши работы? Следите ли вообще за зарубежными публикациями?

Единственный иностранный язык, на котором я могу читать, и то не слишком хорошо, это французский. Когда же мои рассказы переводят на другие языки, я обычно интересуюсь у издателей и читателей насчет качества переводов.

На данный момент мои сборники переведены на французский, итальянский, немецкий, испанский, шведский, греческий и сербский, а теперь еще и русский. И конечно, как вы указали, отдельные рассказы появлялись в антологиях — они выходили примерно на двадцати языках.

Ваша биография гласит, что на первоначальном этапе карьеры вы настолько тщательно скрывали информацию о себе, что ходили даже слухи, будто Томас Лиготти — это псевдоним какого-то другого известного автора. Но затем вы их развеяли. Что тогда повлияло на решение раскрыться и легко ли оно далось?

Слухи о том, что меня не существует, а мои работы принадлежат другому автору или авторам, распространялись в шутку одним моим озорным другом, тогда как я всегда старался вносить ясность. Тем не менее такие слухи действительно ходили. Я же без проблем их развеивал. Может показаться, что я стараюсь быть загадочным, но на самом деле нет. При этом я, пожалуй, более странный и необычный человек, чем большинство писателей хоррора, да и вообще большинство писателей. Как известно тем, кто читал мои интервью, я почти всю жизнь страдал от различных эмоциональных расстройств, включая тревожные расстройства и биполярные депрессии, ангедонию. Некоторые читатели не желают слушать, когда я рассказываю об этих состояниях, но они важны для моего видения мира в целом и хоррор-рассказов в частности. Эта сторона моей личности лучше всего отражена в моей документальной книге «Заговор против человеческой расы», а также в моих интервью.

Ряд критиков традиционно ставит вас в один ряд с такими виднейшими классиками литературы ужасов и мастерами рассказа, как Эдгар Аллан По и Говард Филлипс Лавкрафт. Как вы относитесь к такой точке зрения?

Читайте так же:  Заговор если мужчина не дает прохода

Как и многие писатели, в начале карьеры я был уверен в своем таланте и стремился к похожим стандартам и стилю Лавкрафта и По. Сравнения с ними были почти неизбежны. А то, насколько меня можно поставить с ними в один ряд, естественно, подлежит суждению моих читателей.

А какие произведения По и Лавкрафта у вас любимые?

Больше всех я люблю такие ранние рассказы Лавкрафта, как «Музыка Эриха Цанна» и «Праздник», хотя очень ценю и более поздние работы, особенно «Цвет из иных миров».

Что же касается По, я питаю особую любовь к его стихам и статьям, равно как и к главным произведениям, прежде всего к «Падению дома Ашеров», которое использовал как модель для подражания в собственном творчестве. Также мне нравятся его более глубокомысленные работы, например, «Человек толпы». По был невероятно проницательным наблюдателем человеческой жизни в ее темнейших аспектах и не отказывался выражать свое понимание природы жизни, зачастую с точки зрения психически неуравновешенного рассказчика, как в начале «Береники»: «Несчастье многогранно. Многолико земное горе» [Перевод Ирины Гуровой — прим. авт.].

Это мнение позже появляется в рассказе Лавкрафта «Некоторые факты о покойном Артуре Джермине и его семье», который начинается словами: «Жизнь отвратительна и ужасна сама по себе, и, тем не менее, на фоне наших скромных познаний о ней проступают порою такие дьявольские оттенки истины, что она кажется после этого отвратительней и ужасней во сто крат. Наука, увечащая наше сознание своими поразительными открытиями, возможно, станет скоро последним экспериментатором над особями рода человеческого — если мы сохранимся в качестве таковых, ибо мозг простого смертного вряд ли будет способен вынести изрыгаемые из тайников жизни бесконечные запасы дотоле неведомых ужасов» [Перевод Евгения Мусихина — прим. авт.]. Позднее он шире раскрыл это мнение в начале «Зова Ктулху».

Действие многих ваших работ так или иначе связано со снами, и вы не раз признавались, что это во многом обусловлено кошмарами, которые вы испытывали сами. Насколько точно сны попадают на страницы произведений? Есть ли среди рассказов такие, которые можно назвать пересказами этих кошмаров, или вам всегда приходится додумывать возникшие во сне идеи?

Некоторые из моих рассказов были вдохновлены снами, и те частично попали на страницы в том же виде, в каком я эти сны запомнил. Конечно, сны — штука бредовая, и чтобы написать рассказ, я должен создать ощущение, что помимо распознаваемого сюжета они имеют какое-то тематическое значение, чего сны, к сожалению, никогда не предоставляли ни мне, ни какому-либо другому известному мне писателю. Среди некоторых примечательных примеров таких рассказов, написанных по снам, — «Коконы» в «Тератографе» и «Бунгало» (The Bungalow House) из сборника «Театр гротеска» (Teatro Grottesco).

Итальянское и польское издания сборника «Театр гротеска».

В обоих ваших рассказах, опубликованных в DARKER, — «Бледном клоуне» и «Сне манекена» — фигурируют так называемые искусственные люди. Марионетки, куклы, манекены часто становятся источником ужаса. Вы действительно считаете их самым страшным, что может ввергать читателя в ужас и порождать кошмары, или причина в другом?

Не думаю, что марионетки — самое страшное на свете. Как по мне, самое страшное — это быть живым. Кто бы что ни говорил, мне кажется, будто мы эволюционировали как марионетки неведомых, более значительных сил, которые нами управляют. Мы — марионетки, приведенные к жизни из мирного небытия. На первый план мы ставим выживание, и это определяет все наши действия. Вы хотите все время быть счастливыми, но не можете. Хотите жить вечно, но не можете. Будь мы честны, поняли бы, помимо прочих страшных истин, что жизнь вовсе не так ценна. Мы — расходуемые детали, точно как марионетки. И мы не можем с этим ничего поделать, кроме как тем или иным способом себя израсходовать. Раньше я питал большой интерес к буддизму, мне нравился его пессимистичный взгляд на жизнь, направленный на то, чтобы отринуть себя или, по крайней мере, свое эго. К сожалению, простым усилием этого не достичь. У некоторых это выходит случайным образом. Как бы то ни было, обычно это не длится долго — как действие ЛСД или пейота. Как только вы приходите в себя (или в то, чем, по-вашему, являетесь), вы возвращаетесь к пыточной машине, которая прокручивает колесо жизни. Вы не можете жить не страдая, и это имеет ключевое значение для продолжения нас как отдельных личностей и как вида. Тем не менее мы можем проживать свои жизни практически без успокоения или удовольствия, как именуются некоторые жизненные опыты. Кого-то эта действительность приводит к самоубийству. Почти половина смертей от огнестрельного ранения — это результат самоубийства. Но есть и много других способов, которыми наименее удачливые из нас кончают с собой. Как только вы понимаете, что можете чувствовать себя настолько плохо, что хотите убить себя, значит, вы осознали суть существования. И это самое важное знание, что только существует. Но люди, хорошо это или плохо, делают все, что в их силах, чтобы его забыть, как только кризис пройдет. Я же воображаю, что мы все можем быть избавлены от этого знания и того, что к нему ведет, и тогда власти и эволюционное давление позволят нам закончить эту жизнь, кишащую материалом для хоррора, с мирным легким чувством, будто она нам нужна. До тех пор большинство из нас может находить эскапистское удовольствие в книгах, сериалах и фильмах, которые по своей сути никому не вредят и многим только помогают.

Ваши произведения пронизаны чувством тщеты бытия на протяжении десятилетий. Менялось ли ваше мнение на этот счет со временем?

Нет, нисколько. Сверх того — чем старше становлюсь, тем больше нахожу подтверждений моему мрачному мировоззрению.

В «Заговоре против человеческой расы» (The Conspiracy Against the Human Race: A Contrivance of Horror) вы подробно раскрыли свои взгляды, углубились в философию пессимизма и антинатализма. Едва ли мы когда-либо сможем прочитать эту книгу на русском языке, но все же нам интересно, какова была ее основная цель: объясниться, склонить читателя на свою сторону, оставить свой след в философской литературе?

Последнее, чего я хотел, работая над «Заговором…», так это написать философскую книгу. Я хотел задокументировать все, что думаю о жизни, и объяснить, почему у меня такое пессимистичное мировоззрение. Это настоящая книга-исповедь. Кроме того, я стремился написать книгу, которая воодушевила бы тех читателей, которые уже думали и ощущали по поводу жизни в этом ужасном мире то же, что и я.

Известно, что сценарист «Настоящего детектива» Ник Пиццолатто, создавая образ Раста Коула, вдохновлялся в том числе вашим «Заговором…». Образ получился достаточно успешным и обрел некоторую популярность в массах. Ощущаете ли вы какую-либо причастность к популяризации своего мировоззрения благодаря этому? И как вообще относитесь к сериалу и герою Мэттью Макконахи?

Я бы предпочел оставить свое мнение о телесериале при себе.

В чем состоит ваша писательская миссия?

В той мере, насколько она у меня есть, я вижу ее такой же, какая была у моих любимых писателей, в числе которых Хорхе Луис Борхес, Владимир Набоков, Бруно Шульц, Уильям Берроуз, По, Лавкрафт и многие другие. Их миссия, на мой взгляд, состояла в том, чтобы заставить читателей видеть мир таким, каким видели они, причем делать это в развлекательной манере.

Музыкальный вопрос. В 1990-х и 2000-х вы сотрудничали с группой Current 93 — начитывали текст для ряда альбомов и даже сыграли на гитаре. Расскажите, насколько вы остались довольны результатом? Нет ли у вас новых музыкальных планов на будущее?

Для меня было честью работать с Дэвидом Тибетом и Current 93. Дэвид тогда записал и выпустил некоторые из моих лучших работ, причем кое-где определенный вклад внес и я сам.

Я хотел бы сделать что-нибудь подобное в будущем, особенно со стихотворениями «Этот вырожденный городок» (This Degenerate Little Town) и «У меня для этого мира есть особый план» (I Have a Special Plan for This World).

Иллюстрация к стихотворению «Этот вырожденный городок» (This Degenerate Little Town).

Недавно DARKER подводил итоги года, в частности, в кино. Среди лучших фильмов были названы «Оно», «Сплит», «Прочь»… А на ваш взгляд, какие хорроры 2019-го были лучшими?

Я смотрю мало хоррора и не слежу за новинками. На мой взгляд, кино в целом — порочное удовольствие. Самые новые фильмы ужасов, которые меня восхитили, это «Синистер», «Заклятие» и «Хижина в лесу».

В 2019 году вы написали напутствие к нашей антологии «Самая страшная книга 2019». Если помните, она была составлена по результатам голосования читательской таргет-группы, и вы тогда сказали: «Иногда кажется, что в жанре ужасов закончились свежие идеи». Нам было очень приятно, когда вы сочли, что наша антология доказывает обратное! А попадались ли вам в последнее время другие примеры в хорроре, которые вы назвали бы новаторскими?

Я не слишком часто читаю ужасы и не прикасался к ним уже не одно десятилетие. Если бы в жанре появился новый автор уровня Рэмси Кэмпбелла или Т. Э. Д. Клайна, я бы его почитал. Знаю, сейчас есть множество превосходных авторов ужасов и мистики. Однако я не нахожу в них большого интереса для себя, особенно по причине того, что они заостряют внимание на человеческих отношениях в ущерб выражению собственных взглядов на жизнь, как это было у более ранних писателей, таких как Артур Мейчен, Элджернон Блэквуд и, конечно, По и Лавкрафт.

А каким вы видите будущее культуры в целом? Если, конечно, видите.

Я никогда особо не задумывался о состоянии культуры. Должен признаться, я весьма замкнутый в себе человек, проявляющий к окружающему миру лишь слабый интерес. Тем не менее существует ряд глубоких вопросов, которые меня волнуют. Они по большей части были отражены в таких литературных течениях, как декадентство и символизм конца XIX века, а также в культуре отдельных эпох, когда возникла философия пессимизма.

К тому же я достиг совершеннолетия в конце 1960-х и следил за драматическими изменениями в культуре, которые протекали в то время и большинство из которых теперь забыты или отвергнуты. Хотя молодому поколению того периода было чего стыдиться, я весьма восхищен либеральными идеями, переживавшими тогда расцвет, особенно в отношении неприятия какой бы то ни было власти. Быть против правящего класса общества в любой период истории — пожалуй, самая достойная позиция, какую способен принять человек в этой жизни.

И более традиционный и конкретный вопрос о будущем. Над чем вы работаете сейчас и чего поклонникам вашего творчества стоит ожидать в ближайшее время?

У меня никогда не было определенных планов, и как писатель я никогда не обременял себя какими-либо обязательствами. Я не считаю себя профессиональным автором или даже творческим человеком. Я начал писать при таких жизненных обстоятельствах, которые невозможно было предвидеть. Они были в значительной мере связаны с эмоциональными срывами, которые у меня случались, когда я был подростком. Не будь их, я, вероятно, никогда и не начал бы серьезно читать и писать. Как бы то ни было, я был близок к жизни наркозависимого. Мне просто не было интересно создавать что-то свое. Но психическое заболевание все изменило. Может, это вариант не для всех, но у меня вышло именно так. Вместо того, чтобы принимать наркотики, избегая ужасов жизни, я нашел убежище в литературе. Эти два метода отвлечения от груза жизни на самом деле очень схожи. Полагаю, мне повезло, по крайней мере, настолько, насколько кому-либо может повезти в жизни.

Спасибо за беседу, Томас! И, конечно, спасибо за время, уделенное нашим вопросам.

В интервью использованы вопросы Василия Рузакова и Сергея Корнеева, в оформлении — работы Сергея Крикуна.

Заговор против человека лиготти

Курс состоит из десяти лекций, которые пройдут с октября по декабрь 2019 года в ЦТИ «Перспектива». Стоимость одного посещения 150 рублей, возраст от 16 лет.

Автор курса — Серж Степанищев, к.филос.н., («Внутренность без внешности. Феноменология не/очень естественного», М., 2019; «Пустота включает в себя пустоту», М., 2019).

Заговор против человеческой расы

Новый пессимизм Томаса Лиготти: наверное, самый мрачный и изысканный писатель современной Америки. Автор хоррор-новелл в стиле Лавкрафта и По, участвовал в записи четырех пластинок Current 93. Кроме беллетристики написал философскую книгу «Заговор против человеческой расы», в которой представляет литературу ужаса как нечто, изобретенное человеком для того, чтобы видеть мир как он есть на самом деле, но при этом воспринимать его как «просто страшный рассказ» и не сходить с ума. Книга оказала сильнейшее влияние на современный континентальный материализм, а также на создателя супер-популярного сериала «Настоящий детектив» Ника Пиццолатто.

Живая плоть и всемирная сеть

Биомедиа Юджина Такера: американский философ, связанный с «новыми странными» и пессимистическим материализмом, автор экспериментальной прозы, сотрудничает с музыкальными проектами и . Основными темами его книг оказываются процессы, происходящие в глобальной сети на грани биологии, политики и культуры. Упоминается в качестве авторитета Ником Пицолатто, автором «Настоящего детектива».

Метафизическая герилья Грема Хармана: американский профессор Американского университета в Каире. Автор концепции объект-ориентированной онтологии, «укорененной в ничто». Познание в такого рода перспективе превращается в «метафизическую герилью». Как и все остальные «спекулятивные», многим обязан Бадью. Комментирует Э.Левинаса.

Правила конструирования множеств из пустот

Ален Бадью: самый известный философ современной Франции. Платонист, маоист, материалист и поклонник апостола Павла в одно и то же время. Сочетает представления о случайности истины и ее универсальности. Опирается одновременно на теорию множеств и психоанализ. Считает, что человек — это избыток по отношению к человеку. Считает, что событие — это все, что составляет событие, и событие. Например, Французская революция — это все, что случилось за время Французской революции, плюс Французская революция. Этическим правилом сделал слово «Продолжать!», которое расшифровывает следующими образами: «Никогда не переставай быть верным неизвестному в себе самом!», «Всегда решай с точки зрения неразрешимости», «Никогда не предавай того, во что не влюбишься во второй раз».

Читайте так же:  Приворот на кровь на расстоянии кто делал отзывы

Онтология гипер-объектов Тимоти Мортона: американский философ, специалист по эпохе Романтизма, творчеству Перси и Мери Шелли, исследователь связи эпох и диет, автор концепции «гипер-объектов», сущностей, неизмеримо превышающих наши способности их схватывать.

Развлекательный сюрреализм Чайны Мьевиль: один из самых странных писателей-фантастов, имеет английское и американское гражданство, автор больших, очень вычурных вселенных со множеством деталей и героев. Называет свое творчество «новым странным» (последователь Лавкрафта и пр.) и «развлекательным сюрреализмом». Современное воплощение барочной манеры письма, что мы находим в работах Джойса, Филипа Дика, Берроуза. Многое в его книгах происходит в месте Нью Корбюзон (как книги Стивена Кинга — в Касл Роке), каждый из миров, придуманных им, обыкновенно связан с странностью. В романе «Посольский город» есть существа, которые говорят при помощи двух каналов речи: один утверждает, другой отрицает, поэтому, утверждая что-то, они одновременно отрицают, и наоборот. В романе «Город и город» два города существуют в одном, но не как два района, а параллельно, просто жители одного города не видят жителей другого. Марксист, преподает креативное письмо. Выглядит при этом не как писатель, а как тренер по бодибилдингу. Ненавидит Толкиена и считает его реакционером.

Охотиться и собирать!

Анархо-примитивизм Джона Зерзана: американский философ, анархо-примитивист. Считает, что несвобода человека началась благодаря сельскому хозяйству, и идеальное общество — то, которое ему предшествует и его не знает, потому что сельское хозяйство уже слишком много забирает времени, поэтому надо охотиться и собирать. Друг Теодора Качинского, американского математика, превратившегося в Унабомбера, рассылавшего анонимные бомбы в аэропорты и университеты и написавшего текст «Манифест Унабомбера. Технология и будущее цивилизации»; Зерзан, однако, не одобряет террористические действия Качинского.

Сопричастность анонимным материалам

Проза Резы Негарестани: иранский философ и «новый странный» автор, перебравшийся на Запад. Грехам Харман сказал, что читать Негарестани — это все равно что быть обращенным в ислам Сальвадором Дали. Автор «Циклонопедии» (2008) — сочетание научной фантастики, онтологии, фэнтези и .

Лучше не рождаться

Антинатализм Давида Бенатара: профессор Университета Кейптауна, антинаталист, т.е. тот, кто считает, что лучше не рождаться, чем рождаться, потому что существует боль. Автор антифеминистской книги «Дискриминация мужчин и мальчиков». На него ссылается Томас Лиготти в «Заговоре против человеческой расы», Ник Пицолатто («Настоящий детектив») называет его имя, среди прочих, на него повлиявших.

Акты религии и двойное сознание

Постсекулярная философия Гиля Аниджара: американский мыслитель, специалист по творчеству Жака Деррида, написавший обширное введение к его «Актам религии» исследователь еврейско-арабских культурных взаимоотношений в средние века и новое время.

Живописец других миров

Реальность современного человека – не более чем ширма, заградительное ограждение, которое мы веками возводили, чтобы защитить себя от неведомого. Научные открытия и произведения искусства, художественные интерпретации, кривая улыбка постмодерна и идеи глобализации и гуманизма помогают людям конструировать свою уютную реальность и осмыслять ее в рамках своих познавательных возможностей.

Когда-то, задолго до появления наслаивающегося друг на друга множества дискурсов, идей и концептов, человек оставался один на один с силами, превосходящими его во много раз, по сравнению с которыми он казался ничтожеством, низшим порядком бытия.

Те времена давно прошли, но наши надежные защитные механизмы порой все равно дают сбой и оставляют нас наедине со своими страхами. Когда, пропустив стаканчик в любимом пабе, ты отправляешься до дома короткой дорожкой, срезая через освещённый предзакатным солнцем знакомый перелесок, и внезапно оказываешься в месте, которое не узнаешь, вокруг что-то меняется. Сигнал телефона внезапно перестаёт ловить, и – всего на пару минут – до ближайшего поворота, который выведет тебя к очередной оживленной улице – ты понимаешь, насколько одинок перед лицом Вселенной. Щемящее чувство ужаса, память предков, поднимается из глубины человеческого существа каждый раз, когда привычный нам порядок вещей даёт сбой, а пространство с временем начинают действовать по доселе невиданным законам.

Впрочем, все эти суеверия давно в прошлом. Мы живём в век технологий, в который на Земле почти не осталось белых пятен, а каждому событию находится разумное объяснение. Человеку больше нечего опасаться.

Подобными автобиографическими заметками наполнены десятки рассказов Говарда Филлипса Лавкрафта. Идея влияния детских переживаний на дальнейшую жизнь человека не нова, ее хорошо иллюстрирует известный афоризм Антуана де Сента-Экзюпери: «Все мы родом из детства». Однако мало кто, будучи ребенком, испытал то, что довелось пережить Лавкрафту, и сохранил при этом рассудок. В семье Лавкрафтов случаи душевного расстройства были отнюдь не редкостью.

Говард родился в Провиденсе, Род-Айленд, в августе 1890 года, и судьба с первых лет жизни мальчика начала подвергать его разнообразным испытаниям. Его отец, Уинфилд Скотт Лавкрафт, умерший в 1899 году, попал в больницу в состоянии «общего паралича душевнобольного» за шесть лет до этого, когда сынишке не было и трех. Первый приступ случился во время командировки в Чикаго, когда Уинфилд в гостиничном номере неистово кричал, что его жену насилуют этажом выше. Смирительная рубашка, неудовлетворительное заключение врача, усиливающиеся галлюцинации, годы мучений в больнице – Говард потерял отца в раннем детстве и почти ничего о нем не помнил. Тем не менее, ему удалось сохранить образ отца как сильного преуспевающего мужчины.

Многие исследователи пытаются изучать творчество Лавкрафта путем психоанализа, занимаясь анализом его миров через детские переживания, но во всем его наследии почти не найдется работ, в которых главный герой похож на отца: сильного, уверенного в себе, успешного. Интерпретация идей Фрейда о войне с «праотцом» меньше всего подойдет для того, чтобы понять, что из своего детства Лавкрафт воспринял в дальнейшей творческой жизни.

Страницы произведений Лавкрафта испещрены сценами его собственной жизни. Это кажется странным, учитывая, какую жуткую и паранормальную реальность он описывает в своих рассказах. Однако Лавкрафт не погружается в сверхъестественное с головой, а показывает, как оно соседствует с местами, которые нас окружают. Он рисует перед читателем тот мир, к которому привык сам, и одновременно обращает внимание на тонкую грань, которая отделяет его от чего-то чужеродного.

Местом действия большинства его рассказов становятся маленькие мрачные городки, разбросанные по Новой Англии: Аркхэм, Данвич, Инсмут. Лесистая и притулившаяся вдали от мегаполисов местность угнетает своей неприветливостью. Здешние жители замыкаются в закрытых общинах и не приветствуют чужестранцев, между маленькими поселениями пролегают долгие мили трущоб и холмов, гулко кричащие в ночи вороны и козодои даже в начале XX века вызывают в памяти старые легенды предков о колдовстве и дьявольщине в этих краях. Если вам доведется проездом побывать в таком месте, вы вдавите педаль газа и промчитесь мимо разваливающихся придорожных магазинчиков не останавливаясь.

Почти со зловещим – и несомненно с искренним – удовольствием Лавкрафт говорит устами одного из своих персонажей: «Я могу показать вам дома, которым по двести пятьдесят лет, а то и более; дома, которые были свидетелями таких времен, за которые все современные постройки давным-давно развалились бы в пыль». Он жил прошлым и даже когда вырос, старался отгораживаться от шумной поступи прогресса: купил печатную машинку «Ремингтон», но так и не научился на ней печатать, предпочитая создавать при помощи пера и чернил.

Случившееся с отцом Говарда, конечно, наложило отпечаток на его детство: мать следила за каждым шагом ребенка, боясь, как бы с ним чего ни случилось, как-то она чуть не сбила с ног гувернантку, которая, как ей показалось, слишком крепко схватила ее сына за руку. В то же время ему позволялось то, о чем не могли и мечтать сверстники. Говард учился дома, мог засыпать и просыпаться, когда ему хотелось, и довольно скоро стал полуночником.

Впрочем, оснований беспокоиться за здоровье сына у Сьюзи Лавкрафт было достаточно: юного Говарда долгое время беспокоили ужасные ночные кошмары, в которых переплетались сюжеты всех известных мифологий. Но больше всего мальчика пугали являющиеся к нему ночью странные твари, которых он называл «ночные мверзи». Позже именно эти образы будут взяты за основу существ во многих рассказах Лавкрафта.

Его проблемы тогда еще носили в основном психосоматический характер, и их лечение в юном возрасте могло быть достаточно простым: прогулки на свежем воздухе, общение со сверстниками, обычные мальчишеские увлечения. Опека матери лишила Лавкрафта и этого. Большую часть времени он проводил дома, а в те редкие моменты, когда бывал на улице, чувствовал себя изолированным из-за неумения общаться со сверстниками.

Для своего юного возраста он исключительно быстро овладевал новыми знаниями и с подачи деда начал знакомство с обширной домашней библиотекой, полной готических романов и приключенческих саг. Уже в четыре он проглатывал томами Жюля Верна и братьев Гримм, а в семь открыл для себя Эдгара Аллана По (американский писатель, поэт, считающийся создателем современного детектива и литературы жанра хоррор в его современном виде), славу преемника которого ему суждено будет сыскать. Арабские сказки, мифы Древней Греции, а затем и подшивки журналов по химии и астрономии заменили Говарду лучших друзей, чтобы потом найти отражение в его творчестве.

Прочитав примерно в том же возрасте «Тысячу и одну ночь», он был очарован обаянием и эстетикой исламской культуры и настоял на изменении дизайна своей комнаты под покои шейха. Интересно, что кто-то из родственников нарек его псевдоарабским именем – Абдул Аль-Хазред, а в будущем персонажу с таким именем будет уготовано важное место в творчестве Лавкрафта: безумный араб Аль-Хазред станет создателем великого «Некрономикона», книги чудовищной оккультной мощи.

В 1896 году умерла жена Уиппла, бабушка Говарда по материнской линии – дом погрузился в траур, а шестилетнего мальчика начали преследовать ночные кошмары и неврозы. Слабое здоровье наложило свой отпечаток на мировоззрение Лавкрафта – он всегда тонко чувствовал шаткость своего положения, в котором земля в любой момент могла уйти у него из под ног.

Еще большим потрясением для Лавкрафтов стала смерть самого Уиппла в 1904 году – дед был крупным промышленником и обеспечивал семью, а, когда его не стало, стервятники-кредиторы растаскали наследство. Говарду с матерью пришлось сменить завораживающий юного эрудита особняк на маленький домик, снимаемый вскладчину с другой семьей.

Для Говарда смерть деда была и личной трагедией – этот человек, ставший главным мужчиной в жизни ребенка, воспитал в нем живой и пытливый ум, сформировал подростка как личность. Вдохновленный уроками Уиппла и всеми знаниями, которые он почерпнул от деда, Лавкрафт еще больше погрузился в ностальгию по тому времени, которое безвозвратно ушло.

После тяжелых жизненных ударов и без того чувствительный характер Сьюзи Лавкрафт окончательно испортился, а ее любовь к сыну стала маниакальной. Один из немногочисленных друзей Говарда вспоминает: «Я всегда буду считать, что это его мать, а не он, была больной – больной страхом потерять свою единственную оставшуюся связь с жизнью и счастье».

С каждым годом душевное состояние матери только ухудшалось. Она стала называть лицо сына и его самого уродливым и мерзким, отказываясь выпускать его на улицу. Не в последнюю очередь из-за этого Говард вырос замкнутым и нес клеймо «урода» на протяжении всей жизни.

Пугающие образы, с которыми он сталкивался как с тенями в закоулках фамильного особняка в детстве, и болезненные отношения с матерью сделали мир Лавкрафта мрачным и недоброжелательным для человека. Наука и литература показали, сколь мал человек в окружающем его океане неведомого. Наконец, память о прошлом объяснила, что заставляет человека раз за разом углубляться в те тайны, которые не стоило раскрывать.

Проект Лавкрафта можно назвать децентрализацией человека во Вселенной. Из властелина мира и хозяина природы Человек превращается, соприкасаясь с непостижимым ужасом, в человека, которому суждено либо потерять свой облик, либо сойти с ума от невозможности осмыслить то, участником чего он стал.

Ощущение собственной неуместности и скрытой тревоги, выступившее в качестве одного из двигателей творческой энергии Лавкрафта, пробудилось к жизни несколькими случившимися с ним трагическими событиями. Отец скончался в психиатрической лечебнице, когда он был еще ребенком, но гораздо более серьезным ударом для тогда уже молодого писателя и журналиста в 1919 году стало помешательство матери. К тому времени Лавкрафт уже опубликовал несколько рассказов, получивших положительные отзывы, и вступил в Объединенную ассоциацию писателей любителей.

Именно схождение с единомышленниками, с которыми он дискутировал о литературе, судьбах мира и положении человека, вывело Лавкрафта из ступора, в котором он находился после нервного срыва и заболевания матери. Из-за перенапряжения он провалил экзамены в Брауновский университет, и, возможно, так и остался бы отшельником, если бы не случай. Его критическая заметка на опубликованный в журнале рассказ одного малоизвестного автора сорвала овации и вселила в Говарда хотя бы толику уверенности.

В 1917 он, дождавшись вступления США в Первую Мировую войну, попытался записаться добровольцем в гвардию, но его не взяли из-за слабого зрения. По другой версии Лавкрафт в очередной раз уступил деспотичной матери, которая не желала отпускать от себя сына. Очередная неудача, правда, не слишком огорчила молодого писателя, потому что к тому моменту он уже добился хоть какого-то успеха: стал президентом общества писателей-любителей, показал себя плодовитым поэтом и умным колумнистом.

Читайте так же:  Приворот того кто далеко

Возможно, писательская карьера Лавкрафта пошла бы по совсем другому пути, если бы не случившееся с матерью. Уютный мирок политических баталий и лирики пошатнулся, когда самый близкий человек Говарда сначала потерял рассудок, а двумя годами позже погиб в результате неудачной операции в той же лечебнице, которая стала последним пристанищем его отца. «Я презираю себя за то, что продолжаю жить без всякого веского повода затягивать сей унылый фарс», – написал он после смерти матери.

Однако именно этот момент можно считать рождением того Лавкрафта, которому почти сто лет спустя философ Юджин Такер припишет совершение «третьего коперниканского переворота». Это выражение описывает то изменение мировоззренческой оптики, которое осуществил Коперник, опровергнув геоцентрическую картину мира и лишив человека места в центре вселенной. Второй коперниканский переворот, по собственному признанию, осуществил совершил в конце XVIII в. Кант, показав, что внешний мир является человеку не таким, какой он есть, а через призму его познавательных структур. Представление о человеке как о монополисте истины пошатнулось.

Поверхностный слой прочтения рассказов Лавкрафта позволяет увидеть в них только стилизованные под готику и написанные высокопарным слогом зарисовки, структура которых часто остается неизменной. Но то, что может показаться навязчивым мотивом – столкновение с чем-то пугающим, невозможность осмыслить это, печальный исход – на деле является попыткой хоть на мгновение приоткрыть завесу иллюзорной реальности, которую, по Лавкрафту, мы привыкли считать своим миром.

То, что сейчас позволяет давать философскую интерпретацию фильмам ужасов и книгам и само становится для них основой, далеко не сразу сделало Лавкрафта культовым писателем. Ему только предстояло создать произведения, которые оставят неизгладимый след и в истории мысли, и в массовой культуре, когда спустя месяц после смерти матери прогруженный в себя он отправился в Бостон на съезд писательского клуба.

Мать многое значила для Лавкрафта, и, хоть ее смерть и вызвала творческий прорыв, ему была жизненно необходима сильная женщина, способная направить его талант в нужное русло. И именно поэтому поездка в Бостон летом 1921 года оказалась для него судьбоносной.

В Бостоне Лавкрафт встретил Соню Грин, еврейскую эмигрантку русского происхождения. Робкий и замкнутый Говард без памяти влюбился в Соню, которая была на семь лет старше него и держала шляпный магазин. Девушка ответила молодому писателю взаимностью, он задержался в Бостоне до конца августа, а вернулся в Провиденс вместе с Соней, с которой он после одной кратковременной разлуки больше не хотел прощаться.

Восторженный, он познакомил ее со своими властными тетями, которые, впрочем, продолжали психологически подавлять неуравновешенного Лавкрафта и не одобряли его выбора. Тогда это не слишком беспокоило Говарда – жизнь для него налаживалась.

Нашлось даже более-менее постоянное место работы – знакомый по журналистским годам Джон Хутэн предложил ему опубликовать сериал из шести жутких историй, объединенных сквозным персонажем, для издания Home Brew. Лавкрафт создал мини-сборник «Герберт Уэст – реаниматор», который был опубликован в нескольких выпусках журнала на протяжении 1922 года.

В течение нескольких месяцев написав еще несколько историй, находившийся на творческом подъеме Лавкрафт решился на самый серьезный поступок в своей жизни и в начале 1924 года сделал Соне предложения. Пара сыграла свадьбу 3 марта, и на сбережения, составленные из его скромного наследства и ее бостонских накоплений, переехала в Нью-Йорк.

Закоренелый холостяк и затворник, который сроднился с провинциальными пейзажами окрестностей Провиденса и наслаждался ими, попал в точку пересечения всех мировых магистралей, город, который уже тогда трещал по швам от людей, событий и новостей. Всего того, до чего Лавкрафту никогда не было дела, и что заставило его сейчас усомниться в правильности переезда.

Найти работу не получалось, у Сони начались проблемы со здоровьем, и Говарда все больше раздражала та сумятица лиц и голосов, которая круглосуточно окружала его в этом городе. Соня не была в восторге от меланхолии мужа, к которой довольно скоро добавились и ксенофобские взгляды. Женившись на еврейке, Лавкрафт далеко не так доброжелательно относился ко всем людям других рас и национальностей, населявшим Нью-Йорк.

Стихотворение «На сотворение негров»

Когда встарь Боги Землю создавали,
Юпитера обличье Человеку дали.
Вслед сотворили меньший ранг зверей –
Но непохожи вышли на людей.
Связать с людьми, исправить сей изъян,
Замыслили с Олимпа Боги план:
С людской фигурой тварь изобрели,
Порок вложили, НЕГРОМ нарекли.

Нетерпимость не была для него чем-то новым. Из-за проблем с психикой у обоих родителей, а также нескольких странных смертей в женском роду по материнской линии Лавкрафт, в свое время, глубоко погрузился в рефлексию над прошлым семьи и тем, что оно могло значить для него самого. К тому же, в консервативных и замкнутых поселениях Новой Англии были исторически распространены кровосмесительные браки, и тема инцестуальной деградации и вырождения целых семейств уже находила свое отражение на страницах рассказов отшельника из Провиденса.

В «Притаившемся ужасе» специалист по паранормальным явлениям расследует нападения жутких косматых существ, которые случаются вблизи обветшалого поместья, и узнает, что эти существа – лишившиеся человеческого облика в результате многолетнего вырождения потомки семьи, жившей в особняке. Герой с трудом узнает в тварях, выползающих из разветвленного тоннеля нор под поместьем, нечто человеческого происхождения. Только гетерохромия, редкая особенность глаз, которая была присуща жившим на этой земле поселенцам, позволяет понять, с чем ему довелось столкнуться.

Еще одна история на ту же тему – «Артур Джермин» – повествует о нескольких поколениях одной семьи, в которой каждый из первенцев мужского пола отличается необычайным уродством и умирает странной смертью. Наконец выясняется, что давний предок этого рода, путешественник Уэйд Джермин во время экспедиции по джунглям Конго вступил в связь с почитаемой племенами человекообразной белой обезьяной, и все остальные Джермины являются плодом союза человека и животного. Не в силах вынести абсурдной и отвратительной подоплеки собственной биографии, ныне живущий потомок Уэйда Артур кончает жизнь самоубийством.

Окончательный разрыв и развод с Соней три года спустя стал, пожалуй, вторым критически важным после смерти матери событием в жизни Лавкрафта. «Моя дорогая, если ты уйдешь от меня, я никогда не женюсь вновь. Ты не осознаешь, как высоко я тебя ценю», – писал он ей, сохраняя присущую своему образу чопорность и не позволяя вульгарному «люблю» занять место сдержанного «ценю».

Лавкрафт мог расстаться с любовью всей его жизни, но с почти меланхолимным удовольствием культивировал ее образ и собственную трагедию, связанную с расставанием.

Незадолго до развода он вернулся в родной Провиденс и снова стал жить так, как привык с детства. Основным источником заработка для него стали уже не собственные рассказы, а работа, связанная с редактурой и написанием текстов для других. В это время он не просто работает «литературным негром», а делает это для знаменитого иллюзиониста Гарри Гудини, написав для него за 75 долларов работу, посвященную разоблачению астрологии и гороскопов. Живя вместе с Соней в Нью-Йорке, Лавкрафт уже писал от лица популярного фокусника в рассказе «Погребённый с фараонами». Тогда он получил за собственный труд внушительные сто долларов, но теперь Лавкрафта кормила та работа, которую он предпочитал называть «призрачным авторством».

Весь пантеон составляют те самые «ночные мверзи», которые мучили маленького Лавкрафта в детстве и стали для него почти реальными во взрослой жизни. Критики, имеющие отношение к религии, очень прохладно отнеслись к новоявленным божествам Лавкрафта, считая их лишь глупыми рассказами для детей. Это логично: религиозное осмысление Ктулху (мифологический герой, созданный Лавкрафтом. Это одно из сильнейших существ в лавкрафтовской мифологии, обитающий на дне Тихого океана в подводном городе Р’лье), Азатота (мифологический герой, созданный Лавкрафтом, являющийся высшим божеством пантеона Старших Богов), Ньярлатхотепа (мифологический герой, созданный Лавкрафтом, божество, имеющее тысячи обличий, воплощение хаоса) не ведет ни к какому позитивному выводу и лишает человека хотя бы какого-то места в мире.

Эти древние боги не просто были до нас и не просто старше мира – они и есть настоящий мир, в котором человек оказался лишь случайным прохожим. Эти боги не сверхъестественны по своей природе, а реальны даже больше, чем люди. Героям рассказов Лавкрафта они кажутся поначалу не более чем страшными байками, но лишь потому, что люди неспособны их принять.

Если у Гомера и Гесиода (один из первых древнегреческих рапсодов, написавший две дошедшие до нас поэмы – «Труды и дни», «Теогония») есть представление о «золотом веке» (представление, которое встречается в множестве культур, о самом блаженном времени в истории человечества), то архитектура лавкрафтовской мифологии предполагает, что есть только время разного рода «древних», а люди – лишь мимолетная вспышка на теле мира существующего так давно, что нам невозможно это представить.

Такое понимание разительно отличается от всех известных нам религий, в том числе христианства, в котором Бог – это не только суровый судья, но и отец, товарищ человечества, безмерно любящий его. Космогония Лавкрафта отправляет человека на периферию мироздания, лишая его статуса творения высших сил.

В рассказе «Переживший человечество», написанном Лавкрафтом в соавторстве с Робертом Барлоу (американский писатель, поэт, историк, соавтор и популяризатор творчества Г. Ф. Лавкрафта в мире), рассказывается история попыток человечества выжить после глобального потепления, вызванного увеличением размеров Солнца. Главный герой, мальчик Ул, после смерти всех людей остается единственным человеком на планете, слоняясь по земле в поисках воды. В финале он находит колодец, в котором есть немного воды, но поскальзывается, разбиваясь об его дно.

Эта работа как нельзя лучше характеризует пессимизм Лавкрафта, для которого человек всегда одинок и неизменно движется к своему трагичному концу.

Сам Лавкрафт, с детства отделившийся от сверстников и чувствовавший себя изгоем, только в зрелом возрасте обрёл настоящих товарищей среди соавторов. Cреди множества людей, с которыми Лавкрафт вел переписку, самые теплые отношения у него установились с Робертом Ирвином Говардом (величайший писатель-фантаст родом из США, один из основателей современной фантастики), писателем-фантастом и создателем популярной вселенной Конана-киммерийца (Конан-варвар – вымышленный персонаж из сеттинга Киммерии, созданной Робертом Ирвином Говардом. Один из самых популярный персонажей в современной поп-культуре).

Наследие Говарда несколько обширнее, чем известно широкой публике: он много писал в жанре хоррора, например, о Джоне Кироване, ирландском оккультном исследователе. На этой почве они и сошлись с Лавкрафтом: после выхода в журнале «Weird Tales» рассказа «Крысы в стенах» Роберт Говард и Лавкрафт вступили в переписку, которая продлилась шесть лет. Они и еще один автор, Кларк Эштон Смит (американский писатель-фантаст, специализировавшийся на жанре хоррор), назвали себя «тремя мушкетёрами» и сотрудничали с журналом на постоянной основе.

Их переписка насчитывает сотни писем на самые разные темы: от расовых вопросов до критики религии, от политики до новейших тенденций философской мысли. Противоположности притягиваются, а отличия между двумя писателями лучше всего заметны на примере их собственных сквозных персонажей, которых каждый списал с самого себя. Если воитель Конан Говарда – огромный и энергичный герой, то Рэндольф Картер Лавкрафта (вымышленный персонаж, встречающийся в «старших текстах» Г. Ф Лавкрафта. Он фигурирует в шести рассказах автора, считается одним из его альтер эго) – меланхоличный, погруженный в себя исследователь с таинственным пришлым.

События на политической арене только подкидывали приятелям поводы для дискуссий, и Лавкрафт на протяжении всей жизни имел своё мнение относительно исходящего в мире. Одно время он испытывал симпатии к идеям Адольфа Гитлера и считал, что гитлеровская диктатура – единственный вариант окончательно реализовать «Закат Западной Европы» (основополагающее философское произведение Освальда Шпенглера, в котором анализируются причины распада цивилизаций, в том числе и европейской). В то же время он поддерживал «Новый курс» (экономическая политика, которая была разработана и проведена правительством Франка Рузвельта). Рузвельта, который привлекал его своими образовательными реформами.

В конце жизни взгляды Лавкрафта можно было бы назвать «интеллектуальным фашизмом»: он ни во что не ставил людей, но считал, что человек обязан развивать и прогрессировать относительно самого себя. В системе, которая казалось ему идеальной, диктатор избирался путем голосования только тех людей, кто имел определенный уровень IQ, знание современной жизни и культуры. Такой вид политического устройства напоминал классические утопии, и был в вполне в духе Лавкрафта с его страстью к архаике.

Роберт Говард раскритиковал друга, заметив, что такая диктатура будет ничем не лучше любой известной тирании – никакой свободы человека достигнуть в итоге не удастся. Во многом под влиянием этой критики Лавкрафт в 1933 году отказывается от своих фашистских взглядов.

Приятелям по переписке так и не было суждено встретиться лично: Роберт Говард совершил самоубийство из-за смерти матери, к которой он был невротически привязан. Для Лавкрафта это событие стало серьезным потрясением: он не просто потерял друга, но и увидел в этом самоубийстве тот путь, который при определённом развитии событий мог ждать в своё время и его.

Смерть Говарда наряду с постоянной нуждой в деньгах окончательно расстраивает здоровье Лавкрафта, который остаток своей жизни провёл, как и хотел, наедине с собственными персонажами и пугающими образами в родном городе. Говарда Лавкрафт пережил только на 9 месяцев. В феврале 1937 он перестает вести обширную переписку из-за болей в желудке, а уже в начале марта ему был поставлен смертельный диагноз – рак.

Говард Филлипс Лавкрафт умер на рассвете 15 марта, до последнего оставаясь джентльменом и скрывая боль за страдальческой улыбкой. Древние, певцом которых он стал, наконец забрали Лавкрафта к себе. Его похоронили на семейном участке на кладбище Провиденса, и слова «Я – Провиденс» на надгробии отдают дань родному городу, который всегда был для него чем-то большим, нежели просто местом действия.

Andrey Skvorcov

Наверх